Сборник Попаданец
Шрифт:
Горло сдавило стальной хваткой то ли обиды то ли разочарования, дышать вмиг стало невыносимо трудно, воздух приходилось проталкивать в себя микроглотками, делая очередное одолжение телу, через не могу и не хочу, продолжая нелепость своего бытия.
Миллиарды неподсчитанных секунд бытия, неимоверная пустота холодной постели, в которую она ложилась из года в год, сжимая между ног и рук подушку, а не тело любимого человека. Выдуманные для себя одной причины для побед, смыслы для того, чтобы существовать. Слезы одиночества, о которых никто не знал, слезы по разбитым мечтам, воспоминания об ушедшей мечте, о ее разбитой любви…
Как
Сколько ей было? Девятнадцать? Двадцать? Двадцать с медным грошиком? О-о-о! Как же она любила! Как же она ждала его с той проклятой и ненавистной войны! Они были так молоды и горячи, в тот момент казалось, что ничто не способно разлучить их, это было так прекрасно, как и ужасно осознание разлуки с любимым мужем, с ее любимым до боли человеком.
Вы знаете, как пахнет простынь в том месте, где спал любимый вами человек? Вы знаете, где и как должны лежать вещи, оставленные им? Годами должны лежать в правильной последовательности после него? Нет? Тогда вы не знаете, что такое любовь. Вы не знаете, что значит ждать, как нужно верить и помнить слова и обещания. Не знаете цену улыбке и дрожащей ладони, робко бегущей по вашему телу. Вы ничего не знаете об истинности чувств и, ваше счастье, никогда не узнаете боли разорванной надвое души, боли растоптанной гордости и изувеченного предательством сердца.
Двенадцать? Наверно, так… Пусть будет двенадцать лет ожидания, коротких встреч и наполненных страстью мимолетных ночей, и всего лишь один час на расстановку жизненных приоритетов и короткого мига осознания своей никчемности перед этой жизнью.
Она как последняя дура тогда неслась, не жалея ни себя, ни лошадей, в Путернесс, приграничный замок одного из баронств, где наконец-то после стольких лет должен был быть подписан мирный договор с империей. Она как дура мечтала о встрече и его руках, полностью игнорируя окружающую действительность с условными ступеньками успеха этого мира. Она была дурой, не замечая очевидных вещей.
Де Кервье был славный род, это была удачная партия для короны благодаря прекрасной родословной и репутации, но вот род Шен де Герау был материальной составляющей, а не эфемерным прошлым красивых грамот с вензелями. На чем строится победа? На отваге? На личном мужестве? На самоотверженности павших героев, думаете? Нет, ребята, все не так, как пишут в красивых книгах и легендах, вся соль этого мира, его кровь и плоть, это деньги. Да-да, именно деньги, как бы вам ни прискорбно было это слышать, но солдат для победы нужно кормить, солдату для победы нужно дать оружие в руки, хорошо бы коня подогнать для героической позы на портрет победителя. Кто-то должен был оплачивать подвиги, кто-то обязан был взять на себя расходы, пока герои пытали тонкие материи героических струн и защищали идеалы и великие устои государственности. В конце концов, даже золотые короны на венценосные головы не с неба им падают. Кто-то должен платить по счетам.
Де Герау спонсировали все эти годы щедрой рукой молодого короля, ведя его к славе и подвигам, а заодно к постели с той проклятой графиней Шен. И пока она ночами лила слезы в подушку в пустом столичном дворце, её муж, её судьба и её сердце возлежало в объятиях другой женщины, что посмела вдыхать за нее аромат его волос и забирать себе крепость его объятий, впитывая ритм биения его сердца в груди. Все это время она обкрадывала её любовь, она забирала
— Ваше величество, подождите!
— Ваше величество, вам нельзя!
— Ваше величество, не ходите туда!
Она бежала, бежала, задыхаясь в предвкушении счастья, а испуганные слуги и лакеи пытались робко остановить ее…
Каблуки гулким эхом стучали по каменным коридорам замка, и она даже не испугалась, когда в одном из темных переходов на лестнице столкнулась с высокой черноволосой брюнеткой с ужасно тяжелым и по-змеиному мудрым взглядом. Император! Сердце слегка екнуло узнаванием вечного врага короны, но ей хватило учтивости и такта вежливо присесть в реверансе перед будущим союзником, ради подписи которого сегодня все здесь собрались.
— Не ходи туда, девочка, — произнесла мудрая змея, ответив кивком и растворившись в темноте прохода.
Глупости! Лестницы, двери, испуганная стража у входа в его опочивальню, попытавшаяся встать грудью на ее пути…
О боги!
Она даже в первые мгновения не поняла, что же она видит. Что-то многорукое, что-то многоногое, многожопое… безобразно сплетенное, мокрое от пота и сладострастно стонущее перед ее взором.
Но…
Как же…
Как же так?
А я?
Как же я все эти годы?
Ты больше не любишь меня?
Но ты же говорил мне…
Думаете, был взрыв? Думаете, такая женщина кидалась как ненормальная, пытаясь выцарапать этой суке-разлучнице глаза? Нет… Так не получилось. Получилось, что она молча закрыла за собой дверь, молча спустилась вниз, молча рухнула на колени где-то в пустом каменном мешке замка, куда не посмели войти многочисленные приглашенные и слуги, кто со смешком, а кто с сочувствием перешептывающиеся за ее гордо выпрямленной спиной.
В пустоте ноги ослабли, и она рухнула на пол, упала тяжело на колени и руки, сломленным обрубком надежд, а также реками горьких слез из глаз и разбитого сердца. Вот прямо один в один, прямо боль в боль, горло душит, вместо стона — хрип, и так мучительно больно в груди… Так больно, что просто жуть.
Это так больно, люди!
Слышите?
Это невыносимо! Не предавайте любящих, уж лучше убейте, подойдите и убейте, но не заставляйте чувствовать эту боль! Воткните нож в сердце, топор в спину, срубите голову взмахом меча, травите бешеными псами или подсыпьте яда, но не заставляйте испытывать подобного, не надо. Умоляю вас, предатели. Будьте милосердными, просто убейте. Сделайте одолжение, избавьте, ради всего святого, если в вас еще что-то осталось.
Час, два, день, год. Она понятия не имела, сколько пролежала на холодном каменном полу, захлебываясь муками, но когда, пошатываясь, не в силах уже лить слезы, держась руками за стены, чтобы вновь не упасть, все же удалось взобраться на самую высокую башню замка…
То небо уже было укрыто бархатным покрывалом ночи, а легкая прохлада ветерка с мягкостью и сочувствием нежно гладила ее горящее от соленой воды лицо. Звезды нелепостью и бесхитростностью порядка богато рассыпались от края в край, и даже полумесяц в своем извечном нарождении вышел, дабы проститься с ней…
— Будешь прыгать? — раздался за ее спиной мягкий и вкрадчивый голос.
— Не подходи! — Вальери, в спешке путаясь в ворохе юбок, с трудом взобралась на зубчатый парапет, жутко покачнувшись над бездной высоты. — Не останавливайте меня, я все решила!