Санитар
Шрифт:
– Да есть! – сказал Паша с досадой. – Просто в известность, наверное, не поставили.
И нажал на рычаг. Возможно, и нет там никакого Ектенбаева. А может, и есть. Просто команду персоналу дали – молчок. Или вообще не сказали ничего, в тайне держат.
Паша обзвонил еще несколько больниц, но результат все тот же был. При очередном звонке женский оробевший голос сказал ему:
– У нас никого из милиции здесь нет.
– Что же они, ушли? – громыхнул почти естественно Паша. – Бросили все, никого не предупредив, и нет их? А Ектенбаев-то сам есть? В хирургическом,
– Ектенбаев есть.
– Есть?! – выдохнул потрясенный Паша, не веря еще.
– Есть, – повторила женщина. – Двадцать первая палата.
– Да я знаю, что двадцать первая, – сказал Паша быстро. – Но ребята-то наши – неужели ушли?
– Нет там никого, – сказала женщина.
Ектенбаев нашелся! И его никто не охранял!
Единственное, на что Паша позволил себе потратить время, – забежал в квартиру за ножом.
21
Больница, в которую Барсуков приехал, находилась на самой окраине города. Тянулись-тянулись дома, и вдруг парк большой, а перед ним – небольшая площадь. Здесь троллейбусы разворачивались и уходили обратно в город – конечная остановка. За парком, в сумраке старых деревьев, – больница.
Паша пошел по неширокой аллее к больничному корпусу. Он медленно шел, но не от нерешительности, а потому, что некуда ему была спешить. С мыслями надо собраться, пока идет. Значит, так: он – подполковник Петряев. Это на тот случай, если кто-то его остановит. Нет, подполковник не годится. Он покачал головой. И как раньше об этом не подумал? Это он по телефону мог подполковником назваться, а здесь, когда его будут видеть, – ну кто поверит, что в милиции такие молодые подполковники? Капитан. Подумал. Да, капитаном может назваться. Капитан Петряев. Что за фамилию он себе дурацкую выдумал? Петряев. Может, как-то иначе? Соболев. Или Соколов. Красивые фамилии. Подумал. Нет, не пойдет. Слишком по-киношному звучит, это в фильмах любят звучные фамилии. Пусть уж останется Петряев. Ближе к жизни.
Подумал вдруг – какая чепуха в голову лезет. И еще подумал, что спокоен на удивление.
В холле на первом этаже он рассчитывал кого-нибудь увидеть – дежурного, или как это у них называется, но не было никого. Горел тусклый свет – и никого.
Прошелся полутемным коридором, вглядываясь в таблички на дверях. Манипуляционная. Еще одна манипуляционная. Дежурный врач. Из-за двери свет. Перевязочная. Нет, это не здесь.
Поднялся на второй этаж. На лестнице ему встретилась медсестра. Взглянула на него быстро, опустила глаза. Паша хотел у нее спросить, где тут хирургическое отделение, но не решился. Когда его искать начнут, эта девушка не должна вспомнить, что кто-то у нее про хирургическое отделение спрашивал.
Отделение нашел на третьем этаже. Длинный ряд дверей. Сразу у входа в отделение – дверь с табличкой "Дежурная медсестра". Мимо нее Паша прошел осторожно. Было пустынно, лишь мелькнул где-то в конце коридора силуэт человека и исчез, будто и не было его. Возле двадцать первой палаты Паша остановился на мгновение, оглянулся – не было никого вокруг –
Лампа под потолком светила неярко. Четыре человека, лежавшие на кроватях, повернули одновременно головы и теперь рассматривали молча Пашу. Старик. Два мальчишки. И мужчина лет пятидесяти. Ектенбаева не было среди них. Ловушка?
– Ектенбаев где?! – спросил Паша отрывисто.
У него совсем не было времени.
– Не Ектенбаев, – сказал один из мальчишек. – Ердынбаев. Это я.
Смотрел серьезно. А Паше казалось – издевается.
– Какой же ты Ердынбаев? У тебя рожа русская.
– У меня мама русская, – сказал мальчишка. Про папу промолчал.
– А Ектенбаев здесь был? – спросил Паша на всякий случай.
Но понимал уже, что проиграл.
– С глазами такими узкими, скуластый. На казаха похож. Фамилия – Ектенбаев.
– Нет, – сказал старик. – Не было здесь такого.
Паша вышел в коридор. Медсестра, проходившая мимо, остановилась, спросила:
– Вы что здесь делаете? Время неприемное уже.
– Ухожу, – сказал Паша. – Извините, девушка.
Уже на улице подумал, что оно и к лучшему, быть может, что Ектенбаева он не нашел. Пришлось бы тогда всю палату вырезать, чтоб свидетелей не оставлять. Поморщился, представив себе эту картину. Темнота обступала его со всех сторон. Задумался – смог ли бы убить всех. Получалось, что смог бы.
22
Домой Паша ехать боялся. Ему было нехорошо, тревожно. Пересаживался из троллейбуса в троллейбус, кружил по улицам. В какой-то миг голову поднял и обнаружил, что стоит перед «неотложкой». К ней его и влекло все время, оказывается. Потоптался в нерешительности, пошел по аллее несмело. У ярко освещенного входа в больничный корпус он остановился, постоял, вглядываясь в открывшуюся ему за стеклом картину: больничный холл, цветы в углу, за стойкой – вахтерша. Обернулся на шум: за углом скрылась машина «Скорой помощи». Такая же, наверное, привезла сюда и Ектенбаева. Паша направился за угол.
Неширокий пандус, "Скорая" на него уже заехала. Выносят из машины человека, кладут на каталку, увозят в распахнутые двери корпуса. Над входом – светящееся табло: "Приемный покой". Да, это здесь.
Паша в двери не пошел, опустился на лавочку неподалеку от входа. Седовласый мужчина в белой рубахе и белых нелепых штанах – санитар, наверное, – покосился на него и отвернулся, потеряв мгновенно интерес. Еще две женщины были в белых халатах, сидели на соседней лавочке, и все трое они дымили сигаретами.
– Вы здесь работаете? – спросил Паша.
– Работаю, да, – ответил мужчина, не повернув головы.
– Я знакомого своего ищу, не могу найти. Его сюда должны были привезти.
– Сегодня?
– Нет, пару дней назад.
– Это в списках надо смотреть. В холле. Там, за углом.
Махнул рукой. Паша молчал. Не знал, что дальше должен говорить. Боялся мучивший его вопрос задать, здесь всех проинструктировали наверняка, и едва Паша о Ектенбаеве заикнется, этот, в белом халате, свистнет кому надо.