Сад Финци-Контини

Бассани Джорджо

Она повернулась к Альберто, который дремал в шезлонге, на солнышке, прикрыв лицо крестьянской соломенной шляпой.

— Правда, господин паша?

Не изменяя позы, Альберто кивнул.

Мы отправились. Да, ее брат просто потрясающе свистит, продолжала объяснять Миколь. Если нужно, он может свистнуть так громко, как даже не могут пастухи — их свист не идет с этим ни в какое сравнение. Правда, никогда не скажешь про такого типа, как он? На вид он абсолютно никчемный. А вот ведь… Кто знает, как у него духа хватает на такой свист!

Так и начались наши прогулки вдвоем, почти всегда в ожидании очереди на корте. В первые дни мы брали велосипеды. Велосипед просто необходим, сказала моя провожатая, если я хочу составить полное представление о парке. Он простирается гектаров

на десять, аллеи, большие и маленькие, тянуться километров на шесть. Без велосипедов мы ни за что не доберемся, например, до западной оконечности парка, откуда она и Альберто в детстве часто наблюдали за маневрами поездов на железной дороге. Если мы отправимся туда пешком, мы рискуем не успеть вернуться достаточно быстро, услышав свист Альберто.

Итак, в тот первый день мы отправились посмотреть на поезда. А потом? Потом мы пересекли площадку перед большим домом (пустынную, как обычно, и еще более мрачную, чем всегда) и по центральной аллее прошли оттуда к черному мосту с массивными балками, переброшенному через канал Памфилио и далее, до зарослей индийского тростника и ворот, выходящих на проспект Эрколе I. Потом Миколь повела меня налево, по извилистой тропинке, которая огибала парк по периметру, сначала вдоль стены Ангелов, так что через четверть часа мы снова оказались с той стороны, где видна была железная дорога. Отсюда начиналась более заброшенная часть парка, мрачная и меланхоличная, она тянулась вдоль пустынной улицы Ариануова. Здесь, когда мы с трудом пробирались в зарослях папоротников, крапивы и колючего кустарника, нас застиг пастушеский свист Альберто.

Мы проходили этим маршрутом, немного изменяя его, в следующие дни еще раза три-четыре.

Пока ширина аллеи позволяла, мы ехали рядом. Часто я рулил только одной рукой, свободно положив другую на руль велосипеда. Мы разговаривали в основном о деревьях, по крайней мере сначала.

О деревьях я не знал ничего или почти ничего, и это не переставало удивлять Миколь. Она смотрела на меня как на редкое ископаемое животное.

— Разве можно быть таким невежественным? — постоянно восклицала она. — В лицее ты ведь должен был немного изучать ботанику!.. Но продолжим, — она готовилась удивленно поднять брови, услышав очередную нелепицу, — не могли бы вы просветить меня, пожалуйста! Как вы думаете, что это за дерево?

Вопрос мог быть отнесен к чему угодно: к добрым старым вязам, или к нашим родным липам, или к редчайшим экзотическим растениям, африканским, азиатским, американским, в которых разбирались только специалисты, — ведь в «Лодочке герцога» было все, просто все на свете. А я отвечал наугад, первое, что приходило мне в голову: во-первых, потому, что действительно не мог отличить вяз от липы, а во-вторых, потому, что заметил: ничто не доставляет ей такого удовольствия, как мои ошибки.

Ей казалось абсурдным, совершенно абсурдным, что на свете существует кто-то вроде меня, кто не испытывает перед деревьями, «большими, спокойными, сильными, задумчивыми» такое же, как она, восхищение. Как я мог не понимать этого? Как я мог не чувствовать? К западу от площадки для корта стояла группа из семи стройных, высоченных пальм, отделенных от окружающей их растительности (темных деревьев с высокими стволами, типичных для европейского леса — дубов, падубов, платанов, каштанов) просторной лужайкой. Так вот, каждый раз, когда мы проезжали мимо, Миколь находила для этих пальм все новые и новые нежные слова.

— Вот и мои семь старичков, — могла она сказать. — Смотри, какие у них почтенные бороды.

Разве мне они не кажутся похожими на семерых отшельников Фиваиды, высушенных солнцем и постами? Какая изысканность, какая святость в их темных стволах, сухих, узловатых, покрытых чешуйками! Они похожи на ноги всех этих бесчисленных Иоаннов Крестителей, которые питаются только акридами, честно.

Однако ее симпатии не ограничивались только экзотическими растениями: разного вида пальмами, Howaeniae dulces, на которых вырастали бесформенные трубочки, наполненные мякотью со вкусом меда, агавами, похожими на синагогальные канделябры, которые, как она объясняла, цветут раз в двадцать пять лет, а потом умирают,

эвкалиптами, Zelkoviae sinicae, с короткими зелеными стволами, покрытыми золотистыми крапинками (что касается эвкалиптов, так она им даже немного не доверяла, правда, не хотела объяснять почему, как если между ними и ею что-то когда-то было малоприятное, что она не хотела вспоминать).

А огромным платаном с неровным белым стволом, самым большим из всех деревьев парка и, думаю, во всей округе, она восхищалась, доходило прямо-таки до преклонения. Конечно, это не «бабушка Жозетт» его посадила, это, наверное, сам Эрколе I, а может быть, даже Лукреция Борджиа.

— Ты представляешь? Ему почти пятьсот лет! — шептала она, прикрыв глаза. — Подумай только, чего он только не видел с тех пор, как появился на свет!

И казалось, что у него, у этого огромного существа, у платана, действительно были глаза, чтобы нас видеть, и уши, чтобы слышать.

К фруктовым деревьям, которым было отведено защищенное от северного ветра место на солнечной стороне, прямо у стены Ангелов, Миколь питала такие же чувства, как к Перотти и членам его семьи. Во всяком случае, она рассказывала мне об этих скромных фруктовых деревьях, я это сразу заметил, с тем же добродушием и очень часто переходила на диалект, на котором говорила только с Перотти или, иногда, с Титтой и Бепи, когда нам случалось встретить их и мы останавливались, чтобы перекинуться парой слов. Мы также обязательно каждый раз останавливались перед огромным грушевым деревом с густой кроной и мощным, почти как у дуба, стволом: это было ее любимое дерево — кислые груши, которые росли на этом дереве, рассказывала она, в детстве ей казались необыкновенно вкусными. Она любила их тогда больше любого шоколада от Линдта. А потом, когда ей исполнилось лет шестнадцать, они ей вдруг перестали нравиться, ей их больше не хотелось, и вместо груш она теперь предпочитала есть шоколад от Линдта или не от Линдта (но только горький, только горький!). Яблоки она называла «pum», фиги — «figh», абрикосы — «mugnagh», персики — «persagh». О фруктах она говорила только на диалекте. Называя на диалекте деревья и фрукты, она складывала губы в гримаску, сочетавшую удивительным образом нежность и презрение.

Позднее, когда я уже со всем ознакомился, начались «благочестивые паломничества». И поскольку все паломничества, по мнению Миколь, нужно было совершать пешком (а иначе, что это за паломничества?), мы перестали пользоваться велосипедами. Мы отправлялись на своих двоих, и Джор часто сопровождал нас.

Для начала меня повели смотреть маленькую полуразрушенную пристань на канале Памфилио, наполовину скрытую разросшимися ивами, тополями и белокрыльником. Из этого крохотного порта, обнесенного низкой стеной из красного кирпича, наверное, в старину отправлялись в плаванье до По или до Крепостного рва. Отсюда отплывали и они с Альберто, рассказала мне Миколь, когда были детьми. У них была двухвесельная плоскодонка, им нравились прогулки по воде. Конечно, к башням замка, в самый центр города, они на лодке никогда не доплывали (я ведь знаю, что канал Памфилио сообщается со рвом теперь только под землей). А вот до По, прямо до острова Бьянка, — вот туда они доплывали! Потом она спросила, нравится ли мне это место. Теперь плоскодонкой уже нельзя больше пользоваться: полузатопленная, запылившаяся, превратившаяся в «останки», она стоит в сарае, — я как-нибудь увижу ее, если она не забудет сводить меня туда. А саму пристань она не забывает, она всегда сюда приходит. Это ее секретное убежище. Кроме того, это идеальное место, чтобы готовиться к экзаменам в тиши и покое, когда начинается жара.

В другой раз мы отправились к Перотти, которые жили в настоящем крестьянском доме, с сеновалом и хлевом, на полпути между большим домом и фруктовым садом у стены Ангелов.

Нас встретила жена Перотти, Витторина, бледная женщина неопределенного возраста, печальная, худая, как жердь, и Италия, жена старшего сына, Типы, тридцатилетняя женщина родом из Кодигоро, полная и крепкая, с водянистыми голубыми глазами и рыжими волосами. Она сидела у порога дома на плетеном стуле, окруженная курами, и кормила ребенка грудью. Миколь наклонилась приласкать малыша.