Сад Финци-Контини
Шрифт:
На следующий день, вернувшись после совершенно не планировавшейся прежде поездки в Болонью, я сразу бросился к телефону.
Мне ответил Альберто.
— Как дела? — почти пропел он иронично, показывая, что узнал мой голос. — Тысячу лет не виделись. Как поживаешь? Что поделываешь?
Рассеянно, с сердцем, терзаемым волнением, я принялся сбивчиво рассказывать. Я говорил обо всем сразу: о дипломной работе, которая высилась передо мной (и это было правдой), как непреодолимая стена, о погоде, которая, несмотря на то что последние две недели не радовала, по утрам все-таки менялась к лучшему (но ей нельзя было доверять, пронзительный холодный воздух ясно свидетельствовал, что зима уже началась и прекрасные октябрьские дни лучше забыть), о моей прогулке
Утром, рассказал я, в университете мне нужно было кое-что уладить в канцелярии, потом я побывал в библиотеке, чтобы проверить кое-какую библиографию о Пандзакки. В час я пошел обедать в ресторан «Попугай», не в тот, который называют «сухим», возле башни Азинелли, — он соответствует своей славе, по-моему, только в том, что касается цен, но кухня там неважная, — а в другой, в ресторан «Попугай с бульоном», на одной из боковых улочек недалеко от улицы Галлериа, его фирменными блюдами как раз и были супы, отварные овощи, мясо и рыба в бульоне, а цены там более чем скромные. После обеда я встретился с друзьями, прошелся по книжным магазинам в центре, выпил чаю у Дзанарини, на площади Гальвани, в конце Павльоне. В общем, день я провел довольно приятно, закончил я свой рассказ, почти «как в те времена, когда регулярно ездил на занятия».
— Знаешь, прежде чем отправиться на вокзал, — добавил я, сочиняя на ходу, не знаю, какой демон потянул меня за язык рассказать подобную историю, — у меня хватило времени даже заглянуть на улицу Ока.
— На улицу Ока? — переспросил Альберто, очень заинтересованно, но и вместе с тем робко.
Ничего другого и не надо было мне, чтобы испытать то горькое чувство удовлетворения, которое испытывал мой отец, выставляя себя перед Финци-Контини гораздо грубее и большим гоем, чем был на самом деле.
— Как! — воскликнул я. — Ты никогда не слышал об улице Ока? Но там… один из самых знаменитых в Италии семейных пансионов.
Он покашлял смущенно:
— Нет, я не знаю.
Потом, резко изменив тон и тему разговора, он сказал, что тоже через несколько дней должен ехать в Милан и пробудет там, по крайней мере, неделю. Июнь совсем не так далеко, как кажется, а он еще не нашел преподавателя, который согласился бы помочь ему написать хоть какую-нибудь дипломную работу, хотя, по правде говоря, он и не искал.
Потом, перескочив снова на другую тему (голос его мало-помалу приобрел вновь скучающий и шутливый тон), он спросил, не проезжал ли я на велосипеде возле стены Ангелов. Он в тот момент был в саду — вышел посмотреть, во что дожди превратили теннисный корт. Он не смог разобрать, точно ли я был тот тип, который сидел на велосипеде, придерживаясь рукой за ствол дерева, и смотрел вниз, в парк. Трудно было сказать, кто это был, потому что он был далеко, а уже темнело. Так это был я? И я признался, что это был именно я, — я возвращался домой с вокзала как раз вдоль стены Ангелов, потому что мне ужасно противно проезжать мимо мерзких морд, которые собираются напротив кафе Борса, на проспекте Рома, или прогуливаются по Джовекке. Так, значит, это был я? Он так и думал! Но если это был я, почему я не ответил на его крик и свист? Я что, не слышал?
Нет, не слышал, солгал я. Я даже не заметил его в саду. Теперь нам действительно нечего было больше сказать друг другу, нечем заполнить возникшую вдруг паузу в разговоре.
— Ты ведь… хотел поговорить с Миколь, правда? — спросил наконец он, как будто вспомнив что-то.
— Да, — ответил я, — ты бы мог позвать ее?
Конечно, он охотно позвал бы ее, ответил он, если бы… хотя очень странно, что этот ангелочек меня не предупредил… если бы она сегодня после обеда не уехала в Венецию с намерением «нажить горб» в работе над дипломом. Она вышла к обеду, одетая по-дорожному, уже с чемоданами, объявив расстроенному семейству, что собирается сделать. Ей надоело, объяснила она, таскать за собой этот
— В общем, посмотрим, — закончил он. — В любом случае, как бы ты посмотрел на автомобильную прогулку в Венецию? На этой неделе не получится, на следующей тоже, а вот потом можно. Было бы забавно застать сестричку врасплох. Мы бы могли поехать втроем: я, ты и Джампи Малнате, например.
— А это мысль, — ответил я. — Почему бы и нет? Об этом можно будет еще поговорить.
— И вообще, — продолжал он с усилием, в котором ясно слышалось желание чем-нибудь утешить меня после огорчения, которое он мне только что причинил. — Сейчас, если у тебя нет ничего лучшего на примете, почему бы тебе не зайти ко мне, скажем, завтра, часов в пять? Будет Малнате. Выпьем чаю, послушаем пластинки, поговорим. Может быть, тебе, гуманитарию, не интересно общаться с инженером (я ведь им буду рано или поздно) и с химиком. Однако если ты снизойдешь, то оставь церемонии и приходи, нам будет очень приятно.
Мы еще немного поболтали. Альберто все больше и больше загорался, захваченный идеей заполучить меня к себе в гости, а я и хотел прийти, и колебался. Совсем недавно я стоял почти полчаса у стены Ангелов и смотрел на парк и дом, в особенности на дом, потому что с места, где я стоял, сквозь голые ветки деревьев я видел на фоне вечернего неба силуэт всего дома, от фундамента до покатой крыши, — он был похож на геральдический символ. Два окошечка мезонина на уровне террасы, которая спускалась в парк, были уже освещены, электрический свет лился и из единственного окна, расположенного очень высоко, под самой крышей боковой башенки. Я долго пристально смотрел на свет этого высокого окошка, спокойный, трепетный огонек, как бы подвешенный высоко в воздухе, становившемся все темнее, — огонек-звезду. У меня заболели глаза от напряженного вглядывания в темноту, и только крики и свист Альберто привели меня в чувство, заставили испугаться, что я буду узнан, — во мне пробудилось страстное желание услышать сейчас же по телефону голос Миколь.
А теперь, спрашивал я себя безутешно, какое значение может иметь для меня их дом теперь, когда Миколь там нет?
Однако то, что передала мне моя мама, когда я вышел из чуланчика с телефоном, а именно: что Миколь Финци-Контини около полудня позвонила и спрашивала меня («Она просила передать тебе, что ей пришлось уехать в Венецию, что она передает тебе привет и напишет», — добавила мама, глядя в сторону), — этого было достаточно, чтобы сразу изменить мое настроение. И с той минуты время, которое отделяло меня от пяти часов следующего дня, потекло слишком медленно.
Вот с того дня меня и начали принимать в личных апартаментах Альберто (он называл их студией, собственно, студией это и было, поскольку спальня и ванная были смежными), в той знаменитой комнате за двойной дверью, из-за которой Миколь, проходя по длинному коридору, слышала только приглушенные голоса брата и его друга Малнате, где, кроме служанок, приносивших подносы с чаем, я не встретил за всю зиму никого из членов семьи. Ох, эта зима тридцать восьмого — тридцать девятого года. Я помню эти долгие месяцы, как будто подвешенные во времени, полные отчаяния (в феврале шел снег, Миколь все не возвращалась из Венеции); даже сейчас, двадцать лет спустя, четыре стены студии Альберто Финци-Контини снова превращаются для меня во что-то вроде порока, наркотика, который изо дня в день становился все более и более необходим, хоть ты сам не до конца сознаешь это.