Сад Финци-Контини
Шрифт:
Однажды вечером, против всякого ожидания, появились сами профессор Эрманно и синьора Ольга. Они, казалось, подошли к теннисному корту случайно, возвращаясь после долгой прогулки по парку. Они шли под руку. Профессор опирался при ходьбе на бамбуковую трость, он был пониже жены, да к тому же еще больше сгорбился за десять лет, с того времени, когда мы перешептывались на скамейках в синагоге; одет он был в один из своих обычных костюмов из легкого светлого полотна и панаму с черной лентой, низко надвинутую чуть не до самых толстых стекол пенсне. Синьора, вся в черном, несла большой букет хризантем, собранный, наверное, в дальней части парка во время прогулки. Она прижимала их правой рукой к груди крепко и нежно, как мать держит ребенка. Хотя синьора еще оставалась стройной и была выше мужа
Те, кто сидели под зонтом, встали. Игра прекратилась.
— Сидите, сидите, — сказал профессор вежливым мелодичным голосом. — Не беспокойтесь, продолжайте играть, пожалуйста.
Конечно, его никто не послушался. Миколь и Альберто сразу поторопились нас представить. Особенно Миколь. Она не только называла наши имена и фамилии, но и добавляла то, что могло интересовать ее отца: прежде всего, кто где учится и чем занимается. Она начала с меня и с Бруно Латтеса, рассказывая о нас обоих отвлеченным тоном, подчеркнуто сухо, как будто хотела, чтобы отец не стал выделять кого-либо из нас. Мы были «единственными литераторами в компании», оба «просто замечательные умники». Потом она перешла к Малнате, пошутила по поводу его «редчайшей» профессии химика, которая заставила его бросить такой полный возможностей и соблазнов город, как Милан («Милан, великий Милан!»), и заживо похоронить себя в таком маленьком городишке, как Феррара.
— Он работает в промышленной зоне, — объяснил Альберто просто и серьезно, — на одном из предприятий Монтекатини.
— Они должны производить синтетический каучук, — подхватила Миколь, — но, кажется, до сих пор у них ничего не получилось.
Испугавшись, что насмешки дочери могут обидеть незнакомого химика, профессор поспешил вмешаться.
— Вы учились с Альберто в университете, не так ли? — спросил он, обращаясь к Малнате.
— В общем-то да, — подтвердил тот. — Правду сказать, я был на три курса старше и на другом факультете. Но мы прекрасно проводили время вместе.
— Знаю, знаю. Сын много рассказывая мне о вас. Он говорил, что часто бывал у вас дома и что ваши родители были всегда очень добры к нему. Поблагодарите их, пожалуйста, от нашего имени, когда увидите. А мы очень рады видеть вас у себя. Пожалуйста, приходите к нам почаще, всякий раз, когда у вас будет желание. — Он повернулся к Миколь и спросил: — А эта синьорина, кто она? Если я не ошибаюсь, она из семьи Дзанарди?
Разговор продолжался, пока не были представлены все, включая Карлетто Сани и Тонино Коллеватти, которых Миколь представила как «надежду и будущее тенниса Феррары». А потом профессор Эрманно и синьора Ольга, которая все это время стояла рядом с мужем молча, время от времени благосклонно улыбаясь, удалились по направлению к дому, держась все так же под руку.
Хотя профессор и попрощался с нами, сердечно сказав «до свидания», никому и в голову не пришло, что мы снова увидимся.
Но вопреки всем ожиданиям, в следующее воскресенье, когда Адриана Трентини и Бруно Латтес в одной паре, а Дезире Баджоли и Клаудио Монтемеццо в другой, полностью отдавались игре, которая, по словам Адрианы, должна была возместить им моральный ущерб, причиненный маркизом Барбичинти (но удача в этот раз, казалось, отвернулась от нее, ее пара проигрывала, и проигрывала вчистую), к концу партии, на дорожке с вьющимися розами вновь появилось «старшее поколение». Они представляли собой целую процессию. Во главе шел профессор Эрманно с женой. Немного поодаль, следом за ними, выступали дядюшки Геррера из Венеции: один с сигаретой в зубах, между толстыми губами, с руками, заложенными за спину, оглядывался по сторонам со слегка смущенным видом горожанина, случайно попавшего в деревню; другой, отстав на несколько метров, поддерживал под руку синьору Регину, приноравливая шаги к ее медленной походке. И фтизиатр, и инженер были в Ферраре, мне об этом говорили, наверное, по случаю какого-нибудь религиозного праздника. Но какого? После Рош а-Шана, пришедшегося в том году на октябрь,
Они сели все рядом, молча, бесшумно. Только синьора Регина, когда ее усаживали в шезлонг, произнесла громким голосом, как говорят все глухие, два-три слова, на том особенном языке, которым пользовались в семье. Мне кажется, она жаловалась на «mucha [5] сырость» в саду в это время. Но рядом с ней был сын Федерико, железнодорожный инженер, который голосом не менее громким (однако совершенно нейтральным тоном, так мой отец говорил иногда, когда в смешанном обществе хотел поговорить исключительно с кем-нибудь из членов семьи) успокоил ее. Он сказал ей, чтобы она «callada», то есть помолчала, разве она не видит, что у них «musafir»?
5
Большая (исп.).
Я наклонился к Миколь и сказал на ухо:
— Мы не говорим «callada», мы говорим «sciadok». A «musafir» что значит?
— Гость, — шепнула она в ответ. — Только гой.
И она засмеялась, прикрывая рот рукой и подмигивая, совсем как десять лет назад.
Позднее, когда партия окончилась и новички, Дезире Баджоли и Клаудио Монтемеццо, были представлены, я неожиданно оказался с глазу на глаз с профессором Эрманно. В парке день угасал, как всегда, растворяясь в мутной молочной тени. Я удалился на десяток шагов. За спиной я слышал голос Миколь, звучавший громче, чем все остальные.
Я смотрел на стену Ангелов, еще освещенную солнцем.
— «Это был час, когда желания обращаются…» — продекламировал иронический, тихий голос рядом со мной.
Я обернулся, удивленный. Профессор Эрманно улыбался добродушно, довольный тем, что застал меня врасплох. Мы потихоньку, время от времени останавливаясь, прошлись вокруг корта. От всех остальных нас ограждала металлическая сетка, натянутая вокруг площадки. Вперед и назад: мы прошлись так несколько раз. Темнота сгущалась. Мы беседовали, вернее сказать, говорил почти все время профессор.
Сначала он спросил меня, как мне нравится корт, действительно ли он мне кажется неудобным. Миколь уже все решила: она утверждает, что его нужно полностью переделать в соответствии с современными требованиями. Но он еще сомневается: может быть, его «дорогой ураган» преувеличивает, как всегда, может быть, нет необходимости все перестраивать, как она утверждает.
— Как бы то ни было, — добавил он, — не нужно обольщаться хорошей погодой, через несколько дней все равно пойдут дожди. Лучше отложить это мероприятие до будущего года, как ты думаешь?
Потом он спросил меня, чем я занимаюсь, чем собираюсь заниматься в ближайшем будущем. И как поживают мои родители.
Когда он спрашивал меня об отце, я почувствовал две вещи: во-первых, ему хотелось говорить мне «ты» — и правда, через несколько шагов он вдруг остановился и спросил меня, не буду ли я возражать, на что я ответил, искренне и с жаром, что это мне только приятно и чтобы он ни в коем случае не говорил мне «вы», а то я обижусь. И второе: что интерес и уважение, которые звучали в его голосе и отражались на его лице, когда он спрашивал о здоровье моего отца (главным образом в глазах: стекла очков, увеличивая их, подчеркивали серьезность и мягкость взгляда), не были ни преувеличенными, ни лицемерными. Он попросил передать привет и свое восхищение: с тех пор как отец занялся по поручению общины благоустройством нашего кладбища, там посадили множество деревьев. Да, кстати, может быть, нужны сосны? Ливанские кедры? Ели? Плакучие ивы? Пусть бы я спросил у папы. Если нужны (теперь, с теми возможностями, которыми располагает современное сельское хозяйство, можно шутя пересадить взрослые деревья), то он будет счастлив предоставить любое нужное количество. Какая прекрасная мысль! Заросшее красивыми раскидистыми деревьями наше кладбище сможет сравниться с кладбищем Святого Николая на Лидо в Венеции.