С отцами вместе
Шрифт:
Старик сильно постучал черенком вилки по столу, стаканы задребезжали на блюдцах.
— Не читай мне газету! Все равно не пойму! Может, шарики перестали работать…
Споры отца с Храпчуком Костя слышал не раз и знал, почему так волнуется старый машинист. Он и слышать не хотел о том, что флаг Дальневосточной республики должен быть не чисто красным, а непременно с синей заплатой у древка.
Храпчук свирепо отхлебнул холодного чаю.
— Не сойдемся мы с тобой, Тимофей! Не нужен России буфер, это мое последнее слово!
— Не то говоришь, Николай! — Отец свернул газету, положил ее
— Да уж как-нибудь разберусь, — усмехнулся машинист.
— А мы сегодня уже разобрались! — сказал Костя.
— Ну-ка, ну-ка! — обрадовался Храпчук. — Втолкуй Костик, своему батьке, почему нам кисло приходится при Дэ-вэ-эрии!
Встретив одобрительный взгляд отца, Костя встал с сундука, по школьной привычке поправил ремень, одернул рубашку.
— Нам на уроке Лидия Ивановна насчет буфера объяснила…
И он рассказал, как Дальневосточная республика, поставленная подобно буферу между Советской Россией и Японией, сдерживает столкновение двух государств. Храпчук от удивления заморгал густыми ресницами.
— И ты, Костик, против меня? Ай да смена! Удружил, нечего сказать!
Отец закусив ус, лукаво поглядывал то на сына, то на машиниста.
— Что теперь скажешь, сосед? Неужели непонятно?
Старик крякнул, пощипал седеющую бороду, в которой застряло несколько хлебных крошек.
— Так-то оно так, но ты тоже век свой на поездах проводишь и знаешь, как оно бывает… Буфер, конечно, сдерживает, а крушения все-таки случаются.
Отец снова потянулся за газетой.
— Я же тебе читал… Кто ведет этот поезд? Ленин! Не будет крушения!..
Костя внимательно слушал отца.
— Ты погоди! — старик поднялся с табурета. — А если поперек пути…
Стук в окно прекратил затянувшийся спор. Кондуктора Кравченко вызывали в очередную поездку.
— С каким ехать? — спросил отец вызывальщика.
— С воинским! — послышалось за окном.
«На фронт, значит!» — понял Костя. Отец начал собираться. Потом он ушел вместе с Храпчуком. Костя взял учебник, вылез в открытое окно и сел на согретую солнцем завалинку.
В тот же час по бровке железнодорожного полотна, заложив руки за спину, шел коренастый паренек. На его старой, простреленной дробью фуражке красовался темно-синий цветок ургуя. Большие солдатские сапоги его мягко ступали по песку и гальке. Он насвистывал «Вихри враждебные веют над нами».
День уже перевалил на вторую половину, но солнце, медленно подвигаясь на ночлег к дальним сопкам, хорошо согревало землю. Стояла на редкость сухая и теплая осень. Близился к концу октябрь, а надоедливых и холодных дождей еще не было.
Колонна по ремонту пути, в которой работал этот похожий на монгола юноша, сегодня обедала на южном склоне горы. Люди сидели в кустах багульника с набухшими, как весной, почками. В овраге, у говорливого ручья, они видели молодую зеленую травку.
Паренек снял фуражку, убедился, что цветок на месте, и снова осторожно надел ее, придерживая за помятый козырек. Ему хотелось принести редкую находку домой, ведь ургуй — забайкальский подснежник — видеть осенью не всякому доводилось. Молодой путеец прибавил шагу, продолжая насвистывать песню. С
— Красота! — проговорил пешеход и остановился.
Он снял брезентовые дырявые рукавицы, улыбаясь, подбросил их над головой. Одна шлепнулась на междупутье, другая залетела в кювет. Парень поднял с бровки камень в виде плитки, со всей силой кинул его и прислушался. За кустами тальника булькнуло: камень попал в реку. «Эх, надо бы еще что-нибудь сделать. Ну, хотя бы на скальном выступе размашисто начертить фамилию! Пусть пассажиры, выглядывая из окон, видят ее. Пусть они знают, что живет на свете Васюрка Чураков. Но где возьмешь краски?! Э, можно и по-другому сказать о себе!» — И парень присел на корточки, набрал горсть камешков и между рельсов, на шпале, старательно выложил большие буквы «В. Ч.». Он засмеялся, подумал: «Читайте, черти!»
Из-за поворота донесся паровозный гудок. Васюрка подобрал рукавицы и бросился к маленькому, оголенному кусту черемухи. Паровоз «Овечка», [2] тяжело пыхтя, выбрасывая пар, весь содрогаясь, тащил штук двадцать вагонов. Теплушки были открыты, в широких дверях стояли и сидели народоармейцы, до Васюрки долетали обрывки песен… Промелькнул хвостовой вагон, за ним погналась большими клубами пыль…
На небольшом мосту с красными фермами Васюрка остановился, посмотрел вниз. С горы под мост бежал шумливый ручей, сквозь прозрачную воду виднелось усеянное камнями дно… Знакомый мост. Часто ходит по нему молодой Чураков и всегда здесь вспоминает одно и то же.
2
«Овечка» — так в шутку называли паровоз серии ОВ.
Два года тому назад в такую же солнечную осень от Байкала на восток отступали малочисленные отряды Красной гвардии. Сергей Лазо отходил последним с маленькой группой красногвардейцев. Он и взорвал этот мост… А летом 1919 года вон на том песчаном мыске, где ручей впадает в реку, семеновцы и японцы зарубили деповского слесаря Филиппа Кузнецова. Эх, дядя Филя! Только парнишки из поселка Заречье знали, что ты значил для них… Теперь по мосту проходят эшелоны с народоармейцами. Они тоже идут от Байкала к Тихому океану.
На станции Васюрку окликнул молодой телеграфист Уваров.
— Читай, бравый кавалер, да скорей, я в комитет большевиков бегу!
Телеграмма заставила Васюрку подпрыгнуть. Забыв о цветке, он теперь не шел, а бежал в Заречье, громко выкрикивая встречным:
— Читинскую пробку вышибли! Сам атаман Семенов удрал на аэроплане!
Васюрка свернул в переулок к дому Кравченко. Во дворе снял фуражку, и, размахивая ею, закричал:
— Ур-ра! Наша берет!
Еще не зная причины Васюркиной радости, Костя поднял цветок, упавший ему под ноги с фуражки товарища, положил его вместе с книгой на подоконник и только тогда спросил: