С отцами вместе

Ященко Николай Тихонович

Костя вернулся в фойе и сказал Вере о просьбе Феди-большевичка, она понимающе кивнула и скрылась в толпе. Васюрка продолжал распекать Проньку. Косте стало жалко паренька.

— Ничего, Проха, — сказал он, — это у тебя от сугубой несознательности. В соучрабовскую лавочку больше не заглядывай. Ты лучше вот что сейчас сделай…

Костя рассказал, как следует сыграть шутку с каким-нибудь музыкантом. Пронька сразу повеселел, шмыгнул носом и молча удалился. Костя поручил Васюрке найти Леньку Индейца, а сам остался у входа в фойе…

Передние скамьи зрительного зала заняла большая группа учащихся. Перед ними суетился

низенький и толстый, совершенно лысый мужчина. Это был церковный регент. Васюрка не знал, что соучраб создал в школе хоровой кружок и пригласил регента. Вместо платы за руководство кружком, соучраб обещал ему побольше привлечь учащихся в церковный хор. Ленька сидел среди хористов, внимательно слушал регента. Васюрка толкнул Леньку в спину и указал взглядом на дверь. Ленька нехотя поднялся, думая, что его собираются вывести из нардома, как малолетнего. Подошли к Косте.

— Получено задание от комсомола. Выполнишь?

Ленька решил, что над ним смеются.

— Костя, не будь графом Трепачевским!.. Мне нет полных пятнадцати!

— А ты постарайся!

Узнав, в чем состоит задание, Ленька заулыбался. Как раз в фойе умолкла музыка. Ленька начал пробираться к оркестру. Знакомый ему музыкант-одноклассник стоял у окна и настраивал инструмент.

— Я тебя целый час ищу! — закричал Ленька, изображая на своем лице ужас. — А ты тут тренькаешь на своей балалайке.

— У меня мандолина!

— Все равно трынди брынди! Твой отец ногу сломал! Беги скорей, поворачивайся!..

Музыкант кинулся к выходу, размахивая мандолиной. В зрительном зале слаженно запели:

Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он…

Молодежь повалила в зал. Ленька тоже хотел пойти послушать, но увидел в фойе незнакомого ученика с гитарой, подбежал к нему и о чем-то заговорил, сильно жестикулируя руками. Гитарист заторопился в коридор. Это была Ленькина жертва сверх задания. А хор продолжал песню…

О прошлых днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом. Бом-бом, бом-бом…

В другом конце зала собралась деповская ячейка комсомола. Федя-большевичок приглашал всех, кого считал надежным. Спешно создавался комсомольский хор. Костя, Вера и Васюрка тоже попали в число хористов. Митя Мокин решил подставить ножку церковному регенту.

Вечерний звон еще разливался по нардому:

Где с нею я, навек простясь, Услышал звон в последний раз…

Федя-большевичок тряхнул кудрями и сильным голосом затянул:

О чем толкует нам буржуй? О чем толкует нам буржуй?

Тут Федя ткнул пальцем в сторону Мокина. Митя громко пропел:

На революцию наплюй! На революцию наплюй!

По взмаху Фединых рук все подхватили задорный припев:

Станцуем

карманьолу, Пусть гремит гром борьбы! Эй, живей, живей, живей! На фонари буржуев вздернем! Эй, живей, живей, живей! Хватило б только фонарей!

Эту песню с французским названием «Карманьола» недавно привез из Советской России станционный телеграфист Уваров, и она быстро пошла гулять по поселку.

Федя снова запел:

О чем толкует меньшевик? О чем толкует меньшевик?

Отвечая ему, Митя Мокин широко раскрыл рот и тряс подбородком…

Я к диктатуре не привык! Я к диктатуре не привык!

К комсомольцам подошел учитель Химоза. Он был в черной диагоналевой тройке, белой сорочке с галстуком-бабочкой, лакированных туфлях. Маленькие черные усики и пенсне со шнурком делали его похожим на актера, которого молодежь часто видела в комедиях на экране кино-иллюзиона.

— Это хорошо, что вы поете. Но зачем же, друзья мои, вносить разнобой и нарушать гармонию. Подходите к нашему кружку и споем вместе, у нас прекрасный руковод.

— От вашего руковода пахнет ладаном! — огрызнулся Митя Мокин.

Химоза развел руками.

— Я не понимаю, зачем такой тон… Видите ли, в чем дело…

К нему подбежал ученик, сын начальника лесничества, с балалайкой в руке.

— Геннадий Аркадьевич, мы не можем продолжать танцы: оркестр разбежался.

— Как разбежался? Что вы такое говорите?!

— Никого не могу найти! Я остался один!

Химоза и балалаечник скрылись в фойе.

— Хорошо сработала братва! — сказал Федя, подмигивая Мокину.

Если поверить Леньке Индейцу, Вере Горяевой и всем, кто выполнял задание Феди-большевичка, то в этот вечер во многих семьях оркестрантов появились калеки: двое отцов сломали ноги, одна мамаша опрокинула на себя самовар, чей-то дедушка вывихнул руку, а чья-то сестренка упала в колодец. План Мити Мокина удался…

Заметив, что регент поднял перед своим хором руки, Федя повел «Карманьолу» дальше:

О чем толкует нам эсер? О чем толкует нам эсер?

Подбежал рассерженный Химоза.

— Прекратите неорганизованное пение! Будем начинать собрание!

Так и осталось неизвестным, о чем толкует нам эсер…

Глава четвертая

«Даешь комсомол!»

Большая висячая лампа с закопченным стеклом мигала и потрескивала, бросая слабый свет на средние скамьи, а первые и последние оставались в полумраке. Сторож нардома, маленький старичок в брезентовой куртке и в заплатанных валенках, ухватившись за один край большого стола, тянул его из-за кулис на сцену. Стол бороздил ножками, стонал и скрипел. Таким же образом сторож вытащил скамью без спинки, затем, шаркая валенками, вынес и поставил на ни чем не покрытый стол маленькую жестяную лампу. Немощные блики заметались на лицах людей в первом ряду.