С отцами вместе
Шрифт:
— Руски харасе, борьшевику прохо!..
Затем он достал из кармана кителя маленькую блестящую коробочку и открыл ее. Ленька увидел на обратной стороне крышки зеркальце. Японец тряхнул коробочкой, и в желобок на сгибе выкатилась бледно-розовая горошинка.
— Зинта. Пожаруста! — залопотал японец, протягивая Леньке коробочку.
Индеец боязливо оглянулся, пожимая плечами. Тогда японец опрокинул коробочку себе на ладонь и бросил горошину в рот. Ленька подставил руку, одна зинта выкатилась ему на ладонь, и он тоже осторожно положил ее на язык. Резкий
— Харасе! — улыбнулся японец.
И вообще, как показалось Леньке, все японцы слишком много улыбались, часто говорили «харасе» и зачем-то при этом показывали большой палец…
Ребятишки уже ходили за солдатами и научились просить по-японски горошинки из коробочек.
— Зинта кудасай! Зинта кудасай! — кричали они.
И если получали их, то благодарили тоже по-японски:
— Аригато! Спасибо! Аригато!
Старик Матрос ругал ребятишек:
— Не просите у них ничего и не берите. Гордость свою показывайте, вы же русские люди. Эти вояки приехали грабить и убивать нас!
Ленька подошел к вагону-кухне. Солдаты, получив в котелки вареного риса, тут же ели его двумя тоненькими палочками. Это больше всего забавляло собравшихся детей.
— Смотри, и не уронит нисколько!
— А хлеба у них нету?
— Они без хлеба привыкшие! Вот чудаки!
— Японцы, говорят, змей едят и вустрицов!
Солдаты подходили к станционным торговкам, пробовали кедровые орехи, плевались. От голубики и брусники они морщились. Один с тесаком на поясе подставил обе ладони и кивнул на ягоду. Тетка вывалила ему стакан крупной, словно клюква, брусники. Солдат оскалил зубы и пошел прочь.
— А деньги? — закричала торговка.
Но японец даже не обернулся.
— Чтоб тебе треснуть, черт некрещеный! — кричала вдогонку женщина.
Костя и Шурка Эдисон спустились к линии по лестнице около товарного двора и увидели сидящего на рельсах моложавого офицера в очках с золотыми ободками. Он что-то чертил в записной книжке. Офицер показал ребятам только что нарисованную русскую церковь среди высоких сосен.
— Похожа! — сказал Костя.
— Мастак! — добавил Эдисон, поражаясь, что рисунок выполнен чернилами, в то время как чернильницы у японца не было, — он держал только ручку. Как видно, чернила помещались внутри ручки и сами по себе стекали на перо. Эдисон загляделся на ручку, такой еще никогда не приходилось видеть. «Самому бы сварганить, да не даст поглядеть как следует этот леший», — пожалел изобретатель.
— Здравствуйте! — вдруг чисто по-русски сказал офицер. — Я имел честь окончить в Харбине русское коммерческое училище. Будем друзьями.
«Ишь ты!» — хотелось сказать Косте по-отцовски, но он промолчал, разглядывая чужеземца. А Шурка Эдисон по-прежнему не спускал глаз с диковинной ручки.
— В Харбине! — повторил офицер. — У вас тут чудесный и богатый край. Как называется эта ваша река?
Костя ответил и потянул Эдисона за рукав, торопясь уйти от назойливого собеседника. Около водокачки ребята встретили Индейца.
— Я умею
Индеец вытащил из сумки полпачки японских галет.
— Это мне дали… Крепкие — топором не разрубишь! Знаете, как просить? Пан кудасай!
— Может, они отравленные, а ты ешь! — сердито сказал Костя.
— Выбрось! — закричал Эдисон.
Индеец повертел пачку, нехотя бросил ее за водогрейку и побежал куда-то. Костя и Эдисон зашагали дальше…
Пронька и Кузя тоже бродили по вокзалу. Они заглянули в раскрытое окно комнаты дежурного по станции, в которой работал Хохряков. Теперь рядом с ним сидел японец с наушниками и что-то выкрикивал в фонопор. «Уже устроился на чужом месте», — зло подумал Пронька о японском солдате.
Хохряков, увидев ребятишек, прогнал их.
— Проваливайте отсюда! И без вас тошно!
Японцы заняли под жилье старое здание вокзала. Они таскали из вагонов винтовки, ящики с патронами, травяные мешки с рисом, циновки. К входным дверям этого здания с перрона спускалась лестница в семь-восемь ступенек. На верхней ступеньке стоял часовой. Костя и Эдисон остановились посмотреть кинжальный штык на винтовке, но часовой замахнулся на них прикладом и зашипел:
— Руски нехарасё!
Подбежал Индеец.
— У них там, — он показал на занятое японцами помещение, — нары устроены, постелей нет — одни циновки лежат. И на полу циновки. Япошка, когда входит в казарму, снимает у порога ботинки и надевает какие-то шлепанцы, они за один палец веревочкой укрепляются. Так и топает…
— А если вдруг тревога? — спросил Эдисон.
— Тогда они забегают в своих туфельках!
— Откуда ты все это знаешь? — спросил Костя.
— Я в окошки заглядывал! С той стороны нет часового.
На самом деле он ничего не видел, а только слышал, как пять минут тому назад Матрос рассказывал об этом Веркиному отцу, смазчику Горяеву.
На втором пути стоял под парами маневровый паровоз Храпчука. Храпчук сидел у окошка, смотрел, как японцы вселяются в здание, и сердито фыркал. На железных ступеньках «компашки» примостился постоянно работающий с ним сцепщик вагонов. Затолкав за голенище сапога свернутые флажки, сцепщик, ни к кому не обращаясь, сказал:
— И чего их сюда нелегкая принесла?!
— Нет, ты гляди, — ворчал Храпчук, — распоряжаются, будто у себя в Токио. Приперлись атамана Семенова оберегать. А кому он нужен, этот казачишка?! Ничего, мы им всем накостыляем, придет наше времечко!
— Говори, да не громко! — урезонивал сцепщик старика. — Они ведь злющие азиаты, скажут, что ты «борьшевику», и сделают тебе эту… харакири, сразу кишки выпустят!
По перрону шли прихрамывающий начальник станции Блохин и японский офицер. Блохин, улыбаясь, что-то рассказывал и называл офицера господином Цурамото. Японец кивал головой.
— Я в Харбине окончил русское коммерческое училище и все понимаю!
— Наша Блоха к японцам подлизывается. Вот контра проклятая! — возмущался Храпчук.