Рыцари Дикого поля

Сушинский Богдан Иванович

— Пока нет.

— Странно. У меня есть подозрение, что этот татарин давно служит не только мне, но и Тугай-бею. Я, конечно, казнил бы его…

— Зачем? Такие люди могут пригодиться в любую минуту, — перебил его Хмельницкий.

— …И все же я давно казнил бы его, если бы не подозревал, что подослали его не только ко мне, но и к Тугай-бею.

— Значит, послал его хан?

— Ни в коем случае. Добраться до ханского дворца давно стало мечтой Перекоп-Шайтана.

— Тогда польский король?

— Нет, его подослали вы.

Именно вы, господин полковник.

Такого завершения разговора Хмельницкий явно не ожидал. Он немного помолчал, затем как можно спокойнее заверил Карадаг-бея:

— Возможно, чуть позже я раскрою секрет ваших подозрений. Вернее, мне его раскроют. Но только не сейчас, поскольку представления не имею, о ком идет речь. И вообще, как я понял, главная ценность вашей услуги заключается вовсе не в том, что даете проводника, — в конце концов, я послал бы таких людей, которые дошли бы и без него, а что советуете поставить дело так, чтобы Тугай-бей лично прибыл сюда, ко мне, для переговоров о выкупе сына. И забрал его только с моего благословения.

— Это заставит мурзу лишний раз поволноваться. Предстать перед вами в виде просителя — для прирожденного гордеца это будет непросто.

— Зато какая возможность посмотреть друг другу в глаза и поговорить о будущем Перекопа и Сечи!

— Не откажу себе в удовольствии присутствовать при этом, как бы невзначай оказавшись в вашей ставке. Перекопский мурза принадлежит к тем правителям, которых нужно заставить почувствовать ценность дара. Не в пример вам, он не способен к тонким размышлениям и напрочь лишен дипломатической прозорливости. Не в пример вам, подчеркиваю, господин генеральный писарь войска реестрового казачества, получивший образование в иезуитском коллегиуме.

4

Осень еще только охватывала предгорья польских Карпат пламенем золоченой листвы, она еще только осеняла окрестные леса паутинной тоской увядания и прощальными криками улетающих за горные перевалы птиц… И башни замка, венчавшего огромный лесистый холм, предстали перед уставшими путниками в золоченой оправе крон, над которой, подсвеченная голубым небосводом, сияла корона предзакатного солнца.

— Вам нравится этот замок, князь? — попридержал коня принц Ян-Казимир, указывая рукой на стены грубо, без выдумки сработанного из дикого камня архитектурного чудища.

— По мощи он вряд ли уступит многим другим укрепленным замкам, которые нам пришлось видеть на пути из Гданьска.

— Зато от других он отличается тем, что здесь мы, возможно, получим приют, не опасаясь при этом, что вино будет отравлено, а висящие на стенах в оружейных залах ружья станут стрелять в нас сами собой. К тому же местные рыцари, надеюсь, еще не научились вершить поединки из-за угла.

Гяур промолчал, но это не помешало ему по достоинству оценить юмор польского престолонаследника. После небольшой остановки в Варшаве, во время которой король сумел лишь несколько минут

выкроить для того, чтобы, между приемами двух послов, принять еще одного иностранца, своего брата, они вновь несколько дней не спеша двигались по Польше как по захваченной врагом территории.

В замках и дворянских имениях их принимали по-разному. Одни холодно, поскольку были недовольны правлением Владислава, брата королевича; другие — враждебно, потому что были сторонниками восхождения на престол Кароля или Ракоци. Третьи попросту не собирались кормить такое полчище мужчин больше одного дня. Тем более что уже вовсю гуляли слухи о войне с Турцией и мощном восстании в Украине, и многие дворяне всерьез готовились к военным поставкам, а также к вступлению — кто в армию, кто в ополчение…

Но главное, что и в пути, и в Варшаве королевич находился под наблюдением каких-то людишек, и два неудавшихся покушения на него представлялись всего лишь «черными метками», вслед за которыми неминуемо должна была наступить расплата.

— Это за любовь к короне, — иронично прокомментировал Ян-Казимир выстрел, которым его удостоили во время охоты неподалеку от Варшавы. — Оказывается, я слишком близко подошел к ней. Значительно ближе, чем они рассчитывали. Как видите, князь Гяур, это весьма опасно.

В этот раз убить его пытались из ружья. Пуля угодила в луку седла, легко ранив при этом коня. Как опытный воин, кардинал воспринял покушение с философской уверенностью в том, что ни одна пуля, не предназначенная ему Господом, все равно в него не попадет.

В самой Варшаве в него тоже стреляли. Через окно. Но попали в статую рыцаря, возле которой, в полутемной комнатке, неподалеку с танцевальным залом, он целовался с одной из племянниц польного гетмана Калиновского.

— Мне еще только предстоит приближаться к короне, — ответил Гяур. — Но, очевидно, уже пора извлекать уроки.

— Не успокаивайте себя, любовь к трону излечению не поддается.

Хозяин замка «Вепрь», семидесятипятилетний князь Янчевский, приходился королевичу каким-то дальним родственником, у которого тот провел два года своего детства.

— И ты приехал? — встретил он королевича еще у ворот. Складки у рта бывшего полковника застыли, превратившись в суровые мазки аристократического высокомерия, а глаза не способны были погасить вспыхнувшей в душе князя горьковатой иронии.

— Извините, князь. Вас должны были предупредить.

— А меня действительно предупредили, что едет будущий король Речи Посполитой. Да только одного такого же бродячего короля я выпроводил из своей усадьбы всего четыре дня назад.

— Кого это, если не тайна?

— Твоего братца Кароля или же Карла-Фердинанда, как он любит теперь именовать себя.

Услышав это «выпроводил», королевич мельком взглянул на князя и стоявших чуть позади него Хозара и Улича. Как же ему не хотелось, чтобы в эти минуты они были свидетелями такой встречи.