Рыцари Дикого поля
Шрифт:
— Вы стали бы относиться ко мне точно так же, как относитесь, королева, — мягко улыбнулся посол. — Ничего иного мне и не нужно.
— Вы прекрасны, граф, мой чудный греховный мужчина… — томно повела головой Мария-Людовика. — Мой греховный…
— Вы хотели поговорить со мной о чем-то очень важном для вас, королева, — смущенно напомнил граф.
— Не сейчас, — вновь томно повела головой Мария-Людовика. — О важном, спешном, и тем не менее — в другой раз. Возможно, завтра. Если у вас найдется для меня несколько свободных минут.
— Найдется.
«Значит,
— Мне пора.
Граф поднялся и помог подняться королеве. Они вновь прошли между двумя полупогасшими каминами «храма распятий», через официальную приемную, и оказались перед комнаткой, в которой королеву ждал ротмистр Кржижевский. Его присутствие королева обнаружила по легкому, предупредительному покашливанию.
— Я была настолько потрясена вашим рассказом, Брежи, что не удосужилась по-настоящему ужаснуться еще одному обстоятельству.
— Что, оказывается, Коронному Карлику тоже известно о вашем тайном посещении моего дома?
— Разве это не ужасно?
— Если учесть, что именно Коронный Карлик помог мне с обустройством ресторанчика для Гуго — не настолько ужасно, как бы нам хотелось это представить, королева. Все идет своим чередом. Причем по своему, по божьему, замыслу.
Часть вторая
Рыцари Дикого поля
1
Храм стоял на каменистой возвышенности — отрешенный от всего земного, бездушно-величественный, высокомерно устремленный в небесную вечность.
Огромные черные камни его источали молитвы проклятых и раскаявшихся, готические окна-бойницы с презрением взирали на бренный мир, а потускневшие золоченые шпили восставали между землей и небом, словно последняя горсточка воинов-крестоносцев, пытавшихся отстоять непоколебимое святилище своих предков.
— Где он? — едва слышно спросил король, с огромным трудом поднимаясь по скальным ступеням подножия к вратам древнего храма.
— В келье, что находится в пристройке к храму, — ответил епископ, поддерживая короля под руку. С другой стороны Владиславу IV помогал его секретарь и порученец полковник Гурницкий.
— Почему не вышел встречать?
— Не велено обетом заточника. Он пребывает в той же келье, в которой когда-то вел беседы с Господом монах-заточник Анджей Мечник.
— Не монах, а рыцарь Анджей Мечник, — поморщился от боли король.
— Заточник настолько сдал, что довезти его до Варшавы уже было бы невозможно.
— Меня тоже довезли сюда только чудом, — с упреком возразил Владислав IV. — Нужно было посадить его в лучшую карету и везти.
Он уже второй год не оставляет пределов кельи. Мачур столько сделал для нашего края, стольких исцелил и стольким указал путь к Господу, что еще при жизни его почитают как святого.
— Насильно усадить и привезти.
— Вы
— А возможно, уже отпущение грехов, — озлобленно огрызнулся король. — Не терпится, святой пастырь?
Мачур встретил их, сидя на ложе из сосновых балок, положенных на уступы в двух поросших мхом поморских валунах. У противоположной стены, в небольшом камине, едва теплилось пламя угасающего костра, по сторонам которого стояли два вытесанных из серых каменьев распятия. Келья оказалась довольно просторной. Между камином и ложем стояло широкое каменное кресло, в которое отшельник обычно усаживал желавшего исцелиться.
— И ты тоже пришел, король? — задумчиво проговорил Мачур, искореженным пальцем указывая на каменный трон. — Давно жду тебя, давно. Садись в этот святейший из тронов, называемый «троном обреченных». Коль уж хватило мужества посетить мою скорбную обитель.
Прежде чем повиноваться, Владислав IV внимательно присмотрелся к колдуну и врачевателю. Двое стражников услужливо наклонили факелы.
Мачур выглядел приблизительно так, как, согласно описаниям, и должен был выглядеть. Совершенно не похожий на обычных польских старцев. Растительности лицо его не знало. Голова отсвечивала бронзовой желтизной, мало напоминавшей серую тленность заточника-славянина. Нос — длинный, прямой — начинался прямо со лба, врастая в него чуть выше переносицы; смуглые, худощавые, без единой морщины, щеки… Что еще поразило короля… — что огромные миндалевидные глаза монаха-заточника, казалось, совершенно не реагировали на близость факела, оставаясь все такими же спокойными, не расширенными, погруженными в полынью самосозерцания.
Вся одежда Мачура состояла из холщовой рубахи и таких же серых холщовых брюк. Одна из легенд гласила, что одежду эту Мачур не стирал уже который год, однако она не знала ни грязи, ни тленного запаха пота. Воздух в келье тоже оставался сосново-чистым, ибо отшельник очищал его своим пречистым духом.
Король не знал, готовили ли епископ и Мачур эту келью к его посещению, но мог засвидетельствовать, что от одежды затворника действительно исходила прохладная лесная свежесть, настоянная на ароматах луговых трав и сосновой живицы.
— Садись, земное величество, садись, — с вежливой бесцеремонностью напомнил о своем приглашении Мачур. — Не ко мне лицом — к огню. А ты — обратился к секретарю монарха, — бессловесно стой у входа и выполняй все, что тебе будет приказано. Не правителем твоим, а мною.
— Выполняйте, полковник Гурницкий, — подтвердил его право на власть король. И сам тоже послушно опустился в указанное ему кресло, вытесанное из глыбы камня-ракушечника, чтобы безвольно, загипнотизированно уставиться на пламя. Он ждал дальнейших повелений, однако Мачур молчал; причем сама тишина, которая охватила келью, воздействовала на него гипнотически.