Русский крест
Шрифт:
И вдруг подполковника обожгло: а что говорил Пинус? Кто его слушал? Разве все они, Деркулов, Белошапка, генерал Врангель, - не та же Скифия?
"Нет, надо ехать в Ставку", - решил подполковник и велел кучеру поворачивать обратно.
* * *
Судакова поминали в доме Манько. В открытые окна тянуло дымком кухни-летовки. На столе в глиняных мисках и глубоких тарелках лоснились блины, блестели жиром холодцы, а крупно нарезанные помидоры и огурцы, как будто приготовленные для великанов, выглядывали из-под сметанной заливки. Еще была жареная ставрида, вареная картошка
Нина выпила стопку самогона, закусила поминальным блином и, выждав немного, поманила хозяина.
К ней кинулась работница, желая услужить, предложила рыбки. Нина не обратила на нее внимания, ей нужен был Манько.
С ласковой улыбкой подошел Манько, склонился, наклонил набок голову, выставив волосатое ухо.
– Сейчас я уеду, - сказала Нина. - Товар остается. Идемте, надо все подсчитать.
– Надо, надо, - повторил он покорно. - Я усе зроблю.
Слева, оттуда, где сидели Артамонов и Пауль, послышался зычный голос:
– Ни за что пропал, полковник! Будто приказчик, а не офицер!
Нина подняла руку ко лбу, потерла висок.
– Напиши расписку на две тысячи тонн пшеницы, - сказала Нина. Остальное, что выручишь, - тебе.
– Вы бы дали свидетельство на вывоз за кордон, - почти по-русски произнес Манько. - Мени трошечки, для почину.
Она в Севастополе платила деньги честному чиновнику за эти сертификаты, разрешающие торговать хлебом с Константинополем и Марселем. После запрета на вывоз цена им была высока.
– Нет у меня никаких свидетельств, - сказала она. - Ящик спичек возьмешь себе. Пошли кого-нибудь в порт...
– Сегодня "Елена" вэзэ кавуны, там мой чоловик, грэк Фома... Уступыть мэни ти свидетельства. Я малый чоловик, защиты не маю. Вы пойидэтэ, мэнэ покынэтэ... Грэк Фома - я ему скажу...
– А ты острый, - зло вымолвила Нина. - Не жалко тебе ни нас, ни себя... Пиши расписку!
Манько заохал, склонился еще ниже и начал доказывать, что на две тысячи тонн ему будет трудно наторговать, что нынче страшно. Нина окликнула Артамонова.
– Я напышу, - сразу сказал Манько. - Вы така гарна, як квитка. Я напышу.
– Чего, Нина Петровна? - спросил Артамонов, отводя назад могучее плечо.
– Подойди сюда, - велела она. - И Пауля давай.
– Для чего? - вздохнул Манько. - Нэхай покушают... Зараз я до Фомы пошлю...
Он не будет бороться в открытую, с облегчением поняла Нина, он довольствуется комиссионными и ящиком спичек.
Что было потом, она плохо запомнила, очнулась только в Севастополе, в тифозной палате.
Рядом была доброволка Юлия Дюбуа, и Нина на мгновение почувствовала себя в станичной школе среди раненых добровольцев - и как будто раннее утро и ей надо вставать.
– Лежи, - сказала Юлия.
В большое приоткрытое окно дышало море. Летнее солнце растопило иллюзию длящегося Ледяного похода - Нина совсем очнулась.
Но горькое это было пробуждение! Наступил конец ее последним надеждам.
* * *
Деркулов прибыл в Мелитополь без вызова, на свой страх и риск,
Вышло так, как он и предвидел: дежурный офицер осведомился о его деле и направил к штабным, что означало: к Врангелю подполковника не пустят.
– Господин капитан! - воскликнул Деркулов, ощутив, что перед ним вырастает родная армейская стена. - Я приехал для личной встречи. Я хочу представить Главнокомандующему важные сведения.
– Какие, позвольте узнать? - спросил капитан с непроницаемой учтивостью.
Деркулов стал объяснять, сказал о ничего не стоящих "колокольчиках", которые не хотят брать мужики, и о товарах кооператоров.
Капитан согласился, что это важно, но остался непреклонен. Он смотрел на Деркулова торопливым казенным взглядом, не оставляя ни щелки для надежды.
– Разве вы не знаете наших крючкотворов? - не сдавался контрразведчик. - Оглянитесь? Вокруг армии - тьмы мужиков. Они нас проглотят, если мы...
– Вы контрразведчик или интендант? - спросил дежурный. - Думаете, Главнокомандующий должен вникать в эти пропозиции?
Деркулов ничего не добился. Он вышел из вагона, покосился на казаков-конвойцев, томившихся на солнцепеке у вагон-салона, и повернул в другую сторону.
Пахло шпалами, раскаленным паровозом. Навстречу шла женщина с пестрым сине-розовым зонтиком, легкое платье обнимало ее крепкие ноги. "Уж не Григорова?" - подумалось ему.
Однако не Григорова. Тоже молодая, офицерская, может быть, жена. Что ей надо возле поезда Главкома?
– Петр Николаевич там? - спросила она, вглядываясь в подполковника с неопределенным выражением мгновенной оценки.
Наверное, просительница, верящая в реальное существование власти Врангеля.
Деркулов махнул рукой и разминулся с ней, - впрочем, остался от неё острый запах, смесь духов и пота. Он оглянулся вслед женщине, глядя на ее полные икры, сказал: "Эх" и перенесся в какой-то сказочный мир, где не было ни вагон-салонов, ни казаков конвоя. Он бывал в Мелитополе до войны, город тогда был бойкий, как маленький Вавилон. Все здесь были - русские, малороссы, армяне, евреи, турки, поляки, татары, немцы, греки. Были театры, целых два! Было благоденствие.
Подумав о благоденствии, Деркулов стал связывать воедино Нину, мужиков, интендантскую неразворотливость с бойкой жизнью предвоенного времени. И тогда над новороссийскими хуторами, породившими эту торговую бойкость, промелькнули тени Столыпина и Кривошеина.
О Столыпине Деркулов знал достаточно, но сейчас впервые подумал, что и сам начинает походить на великого реформатора, убитого в Киеве. Да и все, кто хоть мало-мальски стремится без кровопролитий помочь делу, наверное, добровольно должны идти под удары тех, кто не хочет ничего менять, и тех, кто рвется смести старый дом одним махом, ничего не построив взамен.