Рубеж
Шрифт:
— Смотри-ка, спелся, значит, и он с Мельниковым. А был скромняга, когда у меня в полку служил. Ну а как Нечаев к Григорию относится?
— Хорошо.
— Интересно, начальник штаба неважно относится, а начальник политотдела хорошо. Дисгармония получается. Это как же понять?
Надежда Андреевна замялась.
— Ты, Надя, не беспокойся, — сказал Павел Афанасьевич. — И никакого разговора с начальством обо мне не заводи. Обойдусь без посторонней помощи.
— Да какая же она посторонняя? — возразила было Надежда Андреевна. Но Павел Афанасьевич так сердито глянул на
Утром, появившись в штабе дивизии, Мельников зашел к начальнику политотдела.
— Что, Геннадий Максимович, слышали, прибыл старый знакомый вроде?
— Прибыл, — ответил Нечаев.
— Где он сейчас?
— В лазарет к сыну подался.
— С кем?
— Один. Решил никого не беспокоить.
Мельников вспомнил о длинном и странном письме Жогина-старшего и о своем коротком, но очень мучительном ответе на это письмо. Мучительным не потому, что он, Мельников, не знал, как оценить претензии бывшего командира полка, ему просто не хотелось ввязываться в полемику с человеком, который так и остался убежден, что во всех его несчастьях виноват он, Мельников, бывший командир батальона.
— Так вы говорите, ушел один? — переспросил Мельников.
— Я только что узнал об этом от Надежды Андреевны. От ее помощи он тоже отказался.
— А ведь, наверно, нехорошо это, Геннадий Максимович: приехал однополчанин, а мы его даже не встретили.
— Да, конечно, — согласился Нечаев. — Но Павел Афанасьевич сам не захотел, чтобы в дивизии узнали о его приезде. Не позвонил даже дежурному.
— И все же нехорошо, нехорошо, — сказал Мельников. — Ну что теперь будем делать? Пойдем гостю навстречу?
— Придется, — ответил Нечаев. — Я сейчас же поеду в лазарет.
— Правильно, Геннадий Максимович, поезжайте, — одобрительно кивнул Мельников. — А я с начальником штаба потолкую. Надо сделать так, чтобы наш гость почувствовал себя в дивизии как в родном доме. И в бывшем своем полку пусть побывает. В солдатскую чайную пригласить его нужно. Пусть за самоваром посидит. Так, наверно?
— Обязательно, — сказал Нечаев. — Устроим ему встречу с солдатами. Однополчанин все же и ветеран. А потолковать о фронтовых делах он любит, я знаю. И вообще, посетить свой полк ему будет, наверно, приятно.
Совершенно по-иному воспринял весть о приезде Жогина-старшего приглашенный тут же комдивом полковник Жигарев. Он недоуменно спросил:
— Я не очень понимаю вас, товарищ генерал. Насколько мне известно, этот человек ушел из дивизии при каких-то весьма странных обстоятельствах. Так это или нет?
— Было, было, — мягкой скороговоркой подтвердил Мельников. — Но сейчас все это не имеет никакого значения.
— Извините, — возразил начальник штаба, — как же не имеет?
— Надо же понимать, какой тяжелый случай привел этого человека сегодня к нам, — сказал Мельников.
— Случай, конечно, нелегкий, особенно для отца, — согласился Жигарев. — Но так вот закрыть глаза на все, что было... Не знаю, товарищ генерал... Не знаю...
— А что вы предлагаете? — Мельников сурово, в упор посмотрел на Жигарева. — Отказать человеку
Жигарев смутился и смягчил тон:
— Вы не так поняли меня, товарищ генерал. Я хочу сказать, что жогинские порядки в полку помнят многие и поэтому вряд ли поймут ваши добрые жесты. Да и время сейчас, прямо скажем, не такое, чтобы гостям приемы устраивать. Я вот какой раз уже разговариваю с операторами и наводчиками о подробностях аварии и никак не могу свести концы с концами. Нет, товарищ генерал, я лично не смогу одновременно объяснение писать и за гостем ухаживать. Да и приехал он не по нашему вызову.
— Тогда пригласите сюда полковника Осокина, — сухо распорядился Мельников.
Пришел Осокин. Узнав, о чем идет разговор, сказал с сочувствием:
— Время, конечно, у нас беспокойное, но полковник запаса Жогин человек все же свой. Да и несчастный случай с сыном большое для него потрясение. Словом, я постараюсь, чтобы у ракетчиков он почувствовал себя как дома, товарищ генерал. Можете не сомневаться.
— Хорошо, спасибо, Аркадий Петрович. А вам... — Мельников обратился к начальнику штаба, — вам, пожалуй, действительно не следует отвлекаться от главного. Учтите, что расследование аварии не позднее завтрашнего вечера должно быть закончено.
Жигарев молча кивнул, но, не успокаиваясь, заметил:
— Все же я думаю, что к ракетчикам пускать Жогина-старшего не следует, товарищ генерал. Это подразделение не для всех.
— А мы ракетных установок демонстрировать не собираемся, — объяснил Осокин. — Пусть с ракетчиками поговорит, и все.
— И этого я бы не делал.
— Почему? — спросил Мельников.
— Потому что там, у ракетчиков, хотим мы того или не хотим, обязательно зайдет разговор о чрезвычайном происшествии. Разные мнения, толки... И неизвестно, как воспримет все это отец пострадавшего.
— Позвольте, позвольте! — Мельников резко вскинул руку. — А вы не подумали о том, как среагирует он, если мы не пустим его вовсе в подразделение сына?
— Не знаю, — неохотно ответил Жигарев. — Мне ясно одно: полковник запаса Жогин — не штаб округа и не военный совет... Так что создавать себе искусственные хлопоты нам нет никакого смысла.
— Скажите пожалуйста, какая предусмотрительность! — удивился Мельников.
— Да ничего плохого не будет, я уверен, — снова подал голос Осокин. — Да и пожилого человека надо уважить.
Мельников решительно заключил:
— Все, товарищи, договорились.
Жигарев и Осокин ушли. «Почему все же начальник штаба так сурово настроен к Жогину-старшему? — думал Мельников, оставшись один. — Ведь он, по существу, незнаком с ним. А главное, эта боязнь разговоров о происшествии у ракетчиков. Впрочем, хорошо, что не Жигарев, а Осокин будет заниматься устройством встречи».
2
Кроме Григория, в палате больных не было, остальные пять коек пустовали. Он лежал на спине, стянутый шинами и бинтами. Травмы в плече и на правом бедре причиняли сильную боль, особенно когда он шевелился или пытался слегка приподняться, чтобы поглубже вздохнуть.