Рубеж
Шрифт:
— А вы как думали? Ведь что ни говорите, а план учения скорректирован главным образом по предложениям Авдеева. Причем возражения Жигарева отметены. Вы все это знаете.
— Все, да не все, Сергей Иванович. — Нечаев торопливо пригладил упавшие на лоб волосы. — Ну предположим, к Авдееву у Жигарева ревность — здесь все же его кровная связь с полком дает себя знать. Но что у него за предвзятость к ракетчикам, скажите? Ведь Жогину он тоже житья не дает. Неужели у Жигарева столько болезненного самолюбия?
— А тут все вместе собралось: самолюбие — раз, —
— Да, Сергей Иванович, кулачок мощный.
— Но я вам и другое скажу, Геннадий Максимович. Несмотря ни на что, Жигарев — преданный армии человек. Он сам ночами ради дела не спит. Его надо умело поправить. Ну а что касается Жогина... Этот — человек мужественный. Просто-запросто его не согнешь... Над прибором наведения работы не прекращает, так ведь?
— Да, конечно. И все же поведение Жигарева меня очень настораживает.
— А вот настороженность нужна, Геннадий Максимович. Тут вы правы. Кстати, у меня есть любопытная новость. — Мельников с загадочным видом вынул из ящика стола письмо Жогина-старшего и показал Нечаеву. — Узнаете?
Нечаев посмотрел на письмо, на комдива и снова на письмо.
— Неужели Павел Афанасьевич? Молчал, молчал — и вдруг?..
— А вы читайте, читайте, Геннадий Максимович...
4
Партийное бюро проходило в кабинете Нечаева. Сообщение о подготовке к учениям и выявленных неполадках сделал Мельников.
Вслушиваясь в слова комдива, Нечаев внимательно следил за поведением Жигарева, который сидел неподалеку от стола в своей обычной независимой позе. Пока Мельников говорил, Жигарев терпеливо молчал. Только беглый неестественный румянец моментами вспыхивал на его хмуром лице. Когда же комдив закончил сообщение и председательствующий, дивизионный инженер Силантьев, спросил, есть ли у кого вопросы к докладчику, Жигарева будто подтолкнули в спину.
— Это что же получается?! — Жигарев нервно вздернул подбородок. — Выходит, все присутствующие здесь — деловые люди, а я только тем и занимаюсь, что причиняю им одни неприятности. Веселенькое дело!
— А вы не пытайтесь разыгрывать из себя простачка, — сдержанно заметил Мельников. — Эта роль никак не подходит вам. Я полагаю, собрались мы для серьезного партийного разговора, Илья Михайлович. И давайте на эмоциях не играть.
— И все же с вашей оценкой моих действий я не согласен, товарищ генерал, — снова заволновался Жигарев. — Смею утверждать, что все мои требования и предложения были продиктованы одним-единственным стремлением — видеть дивизию крепкой, монолитной, способной выполнить самую сложную боевую задачу.
— Благородное стремление, — согласился Мельников. — Но в том-то и беда, что ваши действия не в ладу с намерениями. Их часто разъединяют болезненное самолюбие и уверенность в собственной непогрешимости.
Жигарев возмущенно вздохнул и пренебрежительно откинулся на спинку стула. Он усиленно
Попросил слова Нечаев.
— Мне, товарищи коммунисты, неоднократно приходилось сталкиваться с попытками нашего начальника штаба навести, как он сам любит говорить, должный порядок в частях. И всякий раз эти его попытки, к сожалению, приводили к обратным явлениям.
— А потому и приводили, что ваше вмешательство портило все дело, — бросил реплику Жигарев.
Силантьев предупреждающе поднял руку:
— Прошу, товарищи, выступающим не мешать. Слово будет предоставлено каждому. Продолжайте, Геннадий Максимович.
— Верно, я вмешивался в некоторые действия коммуниста Жигарева, — сказал Нечаев. — Но потому и вмешивался, что были они слишком поспешными, непродуманными и вместо пользы приносили вред. — Он повернулся к сидевшему слева полковнику Осокину, спросил: — Так ведь, Аркадий Петрович?
— Да, конечно, — ответил тот сдержанно, — перекосы иногда случаются.
— А что это вы так робко? — спросил Нечаев, не отводя пытливого взгляда от своего соседа. — Знаете, в доброго дядюшку легче всего играть. Труднее быть принципиальным. И надо сказать прямо, Аркадий Петрович, что ваша чрезмерная осторожность и была одной из причин, породивших чрезвычайные происшествия, о которых мы ведем речь. Вспомните хотя бы историю с отменой тренировочных занятий у ракетчиков или случай с потерей артиллерийских расчетов у Горчакова. А ведь этого могло не случиться, если бы вы, как начальник ракетных войск и артиллерии, проявили в своем деле партийную принципиальность.
Когда председательствующий предоставил слово Осокину, тот долго перелистывал свой блокнот, спешно что-то отыскивая. Потом раздосадованно сунул его в карман, заговорил, не обращаясь к записям:
— Своей вины отрицать не буду. Что было, то было. Но скажу вот о чем. Нельзя же нам, офицерам управления дивизии, строить свою служебную деятельность только на приказах. Должны же у нас быть доверие, взаимное понимание и, наконец, элементы творчества. Так я понимаю свои служебные и партийные обязанности или не так? — Он посмотрел на Нечаева, потом на Мельникова.
— Вы правильно понимаете, Аркадий Петрович, — сказал Мельников. — Но все же вина за срыв тренировочных занятий у ракетчиков, о чем говорил только что Нечаев, лежит не только на партийной совести Жигарева, но и на вашей. И тут уж вы извольте критику принять без оговорок.
Осокин снова достал из кармана блокнот и что-то быстро записал в него.
— А я считаю, что суть нашего разговора не должна свестись лишь к выяснению, кто и как принимает критику, — взял слово Жигарев. — Ну покаялся полковник Осокин, что уклонился от просьбы майора Жогина провести рационализаторский эксперимент. Но ведь Жогин мог и не спрашивать разрешения. Тогда бы Осокину не в чем было виниться. Так, наверно?