Рожденные ползать
Шрифт:
— Опять же, рожденный ползать — он везде пролезет! — добавил капитан.
— Верно, говоришь, Дед, это про нас, про техноту! — Петров повернулся к ка?питану. — Если хочешь знать, то я….
В этот момент разговор прервал инженер эскадрильи, неожиданно появившийся на пороге технического домика:
— Весело вам? А ну, выходи строиться. Однозначно, стопроцентно! — чувствовалось, что Тихон находится в дурном расположении духа.
— Что, по домам, товарищ капитан? — предположил кто-то. — С ранья, здесь торчим.
— Филонов, — в полутьме инженер узнал офицера по голосу. —
— Это сейчас-то, по темноте?! — из строя раздались недоуменные возгласы. — Что, завтра утром нельзя?
— Молчать! — заорал Тихонов. — В армии приказы не обсуждают, а выполняют! Кто не умеет фонариком пользоваться или у кого его нет, поднять руки. Будет у меня языком на ощупь рулежки чистить, однозначно. Желающие? Тогда, разойдись выполнять задачу.
Техники молча поплелись делить рулежки между звеньями. Нам стало понятно, кто, в конце концов, оказался виноватым в выводе из строя трех двигателей полка.
В двенадцатом часу ночи, командование, решив, что мы уже достаточно наказаны, разрешило вернуться в гарнизон. Перед отъездом, инженер объявил:
— Сейчас убываем на отдых. Завтра с утра построение в 8 ноль-ноль. Форма одежды — полевая. Сегодня нам было сделано замечание — не все имели в наличии тревожные чемоданчики. Напоминаю, кто еще не знает, или забыл. Чемоданчик, стопроцентно, обязан иметь при себе каждый офицер, прибывающий по тревоге. В нем должны находиться пара сменного белья, теплые вещи, личные туалетные принадлежности и десять рублей денег. Завтра всем иметь с собой чемоданчики. Они будет проверяться, однозначно. Вопросы? Нет. В кузов, уроды!
«Уроды» торопливо полезли в эскадрильский тягач, к брезентовому тенту которого была прикреплена табличка с надписью — «ЛЮДИ».
Глава 2
Двухгадюшники
Первым делом поломаем самолеты…
На следующий день наша эскадрилья, скрипя ремнями полевой формы, выстроилась на рулежке. Справа от нас стояла первая, слева — третья эскадрилья. Дул сильный северный ветер. Временами начинался мелкий моросящий дождик. Я дрожал от холода в своем легком полевом кительке. Пару раз в мою голову приходили малодушные мысли о нижнем белье, которое я принципиально не носил. Оно лежало сейчас в тревожном чемоданчике, стоящем возле моих ног и так и просилось в дело. Однако после некоторых сомнений эти мысли были с негодованием отвергнуты — настоящие мужчины никогда не меняют своих решений.
Речь комэска была краткой. Обводя строй своим тяжелым немигающим взглядом, он еще раз напомнил нам об итоговой проверке и о лежащей на нас ответственности. В конце, Паханов добавил, что если члены комиссии спросят о жалобах или предложениях, нужно отвечать так: «Жалоб нет. Всем довольны. Спасибо Родине за заботу!». После этого эскадрилью перестроили в несколько шеренг, с большими
Первым вдоль строя двинулся майор. Переходя от одного к другому, он задавал всем тот самый вопрос, о котором только что предупреждал Паханов. Когда майор дошел до меня, я от всей души поблагодарил Родину за предоставленное мне место в гостинице. Тот быстро взглянул на меня и лишь кратко кивнул в ответ.
Следом за ним шли подполковник вместе с капитаном. Вскоре они поравнялись с Гусько, стоящим в шеренге впереди меня. Первым делом подполковник заметил, что у Юры отсутствует тревожный чемоданчик.
— А где ваш чемоданчик? — строго обратился он к моему товарищу.
Тот суетливо полез в карман, извлек из него видавшую виды, разлохмаченную зубную щетку, завернутую в газету, и протянул ее проверяющему.
— И это все?! — изумился подполковник.
— Почему, все, — дернул шеей Гусько и начал расстегивать ворот у кителя.
Все то время, пока он боролся с крючком, оба офицера стояли с выпученными глазами и, не отрываясь, смотрели на Юрины руки, как будто бы тот показывал фокусы. Наконец Гусь справился с задачей.
— Вот, смотрите, — двумя руками он широко распахнул ворот. — Вот, две пары белья. Чистая, как положено, одета сверху. Когда одна из них станет грязней относительно другой, можно будет поменять их местами. Опять же, тепло. Десять рублей показать?
— Фамилия? — только и смог выдавить проверяющий, когда пришел в себя.
— Лейтенант Гусько, — бодро отрапортовал Юра. Он искренне не понимал, что произошло.
Капитан мгновенно схватился за свой блокнот и сделал запись.
— Вот, этого вот…, — подполковник ткнул пальцем в Юрину грудь и повернулся к своему помощнику. — Обведи фамилию пожирнее!
Они отошли от Гусько. Я покрутил головой по сторонам. Слева от меня стоял старший лейтенант Славка Шувалов. Он любил и умел носить форму. Поэтому Шувалов шил ее в специальном ателье, даже сапоги. Они были из отлично выделанной кожи, со слегка притупленными, по тогдашней моде носами. Выглядел Славка, как на картинке — весь из себя подтянутый, наутюженный, перепоясанный тугой портупеей.
Продолжая дрожать на холодном ветру, я задумался, и не сразу заметил, как проверяющие дошли до меня. Гордо выпятив грудь, расправив плечи и выставив вперед свою начищенную до блеска обувь, я вытянулся по стойке «смирно». Подполковник оглядел мой наряд, потом обошел вокруг и, поморщившись, спросил:
— Что это на вас, товарищ лейтенант, форма висит, как мешок? И дырка, вон, на груди. Вы, что свой китель с убитого сняли? И, опять же обувь. Вам что не говорили, что ее сзади тоже нужно чистить? Каблук, он ведь тоже сапог!
Капитан, стоявший за спиной подполковника, продолжал строчить что-то в блокнот. Между тем, старший проверяющий перешел к Шувалову и сразу же уставился на его сапоги. Лоб члена комиссии наморщился. Видно было, что он никак не может сформулировать свою мысль. Наконец, подполковник бросил через плечо капитану: