Ромашки для Наташки
Шрифт:
— Да, — сказала я. — Я не хочу быть одна. Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы я могла слушать твое сердце и знать, что ты здесь. Что мы вместе.
Он заглушил двигатель, повернулся ко мне.
— Я останусь, — сказал он. — На столько, на сколько ты захочешь.
Мы поднялись в квартиру. Я налила ему чай, себе — кофе. Мы сидели на кухне, пили, смотрели друг на друга. Впервые за долгое время я не чувствовала усталости. Я чувствовала только покой.
— Натали, — сказал он, когда мы допили. — Я хочу тебе кое-что показать.
Он достал
— Это аллея, — сказал он. — Я назвал ее в твою честь. «Аллея Натали». Там посажены белые азалии. Они будут цвести в мае.
— Ты назвал аллею в мою честь? — я смотрела на фотографии и не верила своим глазам.
— Да, — он улыбнулся. — Ты спасла мне жизнь. Это самое малое, что я могу сделать.
— Михаил, — я взяла его за руку. — Это не малое. Это… это самое большое, что мне когда-либо дарили.
— Тогда я подарю тебе еще, — сказал он. — Я подарю тебе всю жизнь. Если ты согласна.
— Согласна, — сказала я, не задумываясь. — Тысячу раз согласна.
Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Семьдесят два удара в минуту. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.
Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть любовь — та, ради которой стоит жить. Дышать. Ждать. Надеяться.
Я взяла его за руку и приложила к своей груди.
— Чувствуешь? — спросила я.
— Да, — ответил он. — Бьется.
— Это для тебя, — сказала я. — Всегда для тебя.
Он улыбнулся, и в его глазах отразились огни города, которые мерцали за окном. И в этих огнях я увидела наше будущее. Длинное, светлое, полное жизни.
Потому что мы нашли друг друга. Потому что мы дышали одним воздухом. Потому что это и есть счастье — то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.
В руках человека, который сказал: «Мне не нужна удобная. Мне нужна живая».
И я была живой. Впервые за много лет — по-настоящему живой.
Глава 8
Я не заметила, когда это началось. Наверное, с того дня, когда он сказал: «Мне нужно закончить парк к маю». Сказал спокойно, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор или сходить в магазин. А не о том, чтобы заново выстроить аллеи, согласовать десятки документов, проконтролировать рабочих, которые вечно срывают сроки, и уложиться в бюджет, который урезали уже три раза.
Я тогда не придала значения. Май — это через два месяца. У него есть время. Он обещал беречь себя. Я поверила.
Первые две недели все было хорошо. Он приезжал ко мне после работы, привозил ужины, мы гуляли, смотрели фильмы. Его сердце билось ровно, пульс не поднимался выше семидесяти. Я измеряла давление каждый вечер — по привычке, по-врачебному, но он
Потом он начал задерживаться. Сначала на час, потом на два. Сообщения стали короче: «Задержусь, не жди». Ужины исчезли — он больше не успевал готовить. Вместо контейнеров с супами и запеканками на моем столе появлялись записки: «Закажи себе что-нибудь, я сегодня поздно». Я заказывала. Ела одна, смотрела в пустую тарелку и думала, что это временно. Что он просто доделает проект и все вернется на круги своя.
Но он не возвращался.
Я видела это по его глазам. Они стали другими — усталыми, запавшими, с темными кругами, которые не скрывал даже вечерний свет. Он приходил ко мне, садился на диван, и я видела, как он борется со сном. Как его плечи опускаются, как он трет лицо руками, как пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет.
— Ты устал, — говорила я.
— Нормально, — отвечал он. — Просто много работы.
— Ты ешь? — спрашивала я.
— Да, перекусываю.
— Чем? Бутербродами? Кофе? — я знала ответ, потому что чувствовала запах — горький, въевшийся в его одежду. Кофе. Много кофе. Тот самый, который я запретила ему после выписки.
— Натали, не начинай, — он отворачивался.
Я не начинала. Я молчала. Потому что не хотела быть той женщиной, которая пилит мужчину за работу. Потому что сама работала сутками и знала, как это бывает. Потому что боялась сказать лишнее, спровоцировать ссору, разрушить то хрупкое, что мы строили.
Но я видела. Видела, как он поднимается с дивана и потирает грудь — машинально, неосознанно, как делают люди, у которых когда-то там болело. Видела, как он становится бледнее, когда я измеряю давление. Видела, как пульс, который был ровным семьдесят, поднимается до восьмидесяти, потом до восьмидесяти пяти. Я видела все. И молчала.
Потому что не хотела быть вечно занятой стервой, которая всем указывает, что делать.
Однажды он не приехал вообще. Написал: «Прости, работа. Завтра увидимся». Я ответила: «Хорошо. Не работай допоздна». И осталась одна в своей пустой квартире, с вазой, в которой так и не появились цветы, и с рисунком, который лежал в ящике стола.
Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо и думала. Думала о том, что происходит. О том, что он снова убивает себя работой. О том, что его сердце — то самое, которое я слушала в реанимации, которое билось так слабо, что я боялась, что оно остановится, — снова под угрозой. О том, что я, кардиолог, который спасает чужие жизни, не могу спасти его от него самого.
Я злилась. На него — за то, что он не бережет себя. На себя — за то, что не могу сказать ему правду. На этот мир, который требует от нас быть быстрыми, сильными, успешными, даже если это убивает.