Ромашки для Наташки

Мордвинцева Екатерина

— Тогда давай больше не ссориться? — спросил он.

— Давай, — согласилась я. — Но это вряд ли получится.

— Почему?

— Потому что ты упрямый. А я — вечно занятая стерва.

Он засмеялся. Я засмеялась. И мы стояли посреди стройки, обнявшись, и дождь моросил, и ветер дул, и было холодно. Но мне было тепло. Потому что он был рядом. Потому что мы были вместе. Потому что мы нашли слова, чтобы понять друг друга.

— Поехали домой, — сказал он.

— Поехали, — ответила я.

Мы сели в машину. Он держал меня за руку всю

дорогу, и я смотрела на его профиль, освещенный серым светом дня, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем ссориться и мириться, бояться и надеяться, работать и отдыхать. Что мы будем учиться быть вместе. Не идеальными, не удобными, а просто живыми.

Дома я сварила ему чай — не кофе, чай. Он не возражал. Мы сидели на кухне, пили, смотрели друг на друга. Я взяла его руку, приложила пальцы к запястью.

— Семьдесят два, — сказала я. — Отлично.

— Ты всегда будешь считать мой пульс? — спросил он.

— Всегда, — ответила я. — Это моя работа. А ты — мой самый любимый пациент.

— А если я перестану быть пациентом? — спросил он, как тогда.

— Ты никогда не перестанешь быть пациентом, — я улыбнулась. — Потому что я никогда не перестану быть врачом. Но это не мешает мне быть твоей женщиной.

— И это не мешает мне быть твоим мужчиной, — он поцеловал меня.

И я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Семьдесят два удара в минуту. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть любовь — та, ради которой стоит ссориться и мириться, бояться и надеяться, работать и отдыхать. Ради которой стоит жить.

Глава 9

После ссоры прошло три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность. Мы не виделись — у него была стройка, у меня — больница, и каждый из нас, кажется, боялся сделать первый шаг. Он звонил каждый вечер, спрашивал, как прошел день, говорил, что устал, что ложится спать. Я отвечала коротко, чувствуя, как между нами растет стена, которую мы оба не знали, как разрушить.

Я думала о нем постоянно. В обходе, на консилиумах, когда заполняла карты и разговаривала с пациентами. Его лицо стояло перед глазами — усталое, с запавшими глазами, с болью, которую я сама туда вложила. «Ты не видишь меня», — сказал он. И я боялась, что он прав. Что я действительно видела в нем только пациента. Того, кого нужно спасать. Контролировать. Оберегать. А не мужчину, который хочет быть сильным, нужным, настоящим.

На третий день Семен Борисович поймал меня в коридоре.

— Наталья Сергеевна, — сказал он, и в его голосе не было обычной строгости, только усталая забота. — Вы выглядите так, будто не спали три ночи.

— Я в порядке, Семен Борисович, — ответила я, хотя мы оба знали, что это неправда.

— Завтра у вас выходной, — сказал он. — Я уже поставил в график. И не спорьте. Вам нужно отдохнуть.

—

Но у меня пациенты…

— Пациенты никуда не денутся, — он посмотрел на меня поверх очков. — А вы денетесь, если не будете себя беречь. Вы же учите своих пациентов: здоровье — это не то, чем можно разбрасываться. Почему сами не следуете этому правилу?

Я промолчала, потому что нечего было сказать. Он был прав. Как всегда.

Вечером я сидела на кухне, смотрела на пустую вазу и думала о том, что завтра выходной. Целый день, который я не знала, чем заполнить. Можно было поехать к маме, но мама в другом городе, и дорога займет полдня. Можно было убраться в квартире, но убираться не хотелось. Можно было просто лежать на диване и смотреть в потолок, думая о нем.

Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила: «Завтра у тебя выходной?»

Я удивилась — откуда он знает? Ответила: «Да. Откуда ты узнал?»

Он не ответил. Через минуту пришло другое сообщение: «Выезжай в девять утра. Я заеду. Не говори ничего, просто доверься».

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри просыпается что-то теплое, что-то, что я думала, замерзло за эти три дня. Он помнил о моем выходном. Он что-то задумал. Он не ушел, не закрылся, не обиделся. Он просто ждал. Как всегда.

Я написала: «Хорошо. Во сколько?»

«В девять. Надень что-нибудь удобное. И теплое. Будет ветрено».

Я улыбнулась. Впервые за три дня — по-настоящему.

Утром я проснулась в семь, хотя можно было спать дольше. Не спалось. Я встала, приняла душ, долго выбирала, что надеть. Удобное и теплое — что это? Джинсы, свитер, куртка. И шарф — он сказал, будет ветрено. Я посмотрела на себя в зеркало. Волосы распущены, никакой косметики — только тональный крем, чтобы скрыть синеву под глазами. Я выглядела уставшей, но спокойной. Готовой к тому, что бы ни случилось.

В девять раздался звонок в дверь. Я открыла. Он стоял на пороге — в темной куртке, джинсах, с рюкзаком за плечами. Увидел меня и улыбнулся. Улыбка была не той, натянутой, как в последние дни, а настоящей — светлой, теплой, мальчишеской.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом протянул руку.

— Поехали?

— Поехали, — я взяла его руку, и его пальцы сомкнулись вокруг моих. Теплые, сухие, уверенные. Как в тот первый раз, у больничного крыльца.

Мы спустились вниз, сели в машину. Он завел двигатель, и мы выехали со двора. Я не спрашивала, куда мы едем. Просто смотрела в окно на серые улицы, на мокрый асфальт, на редких прохожих, кутающихся в пальто. Март не сдавался — было холодно, ветрено, и небо висело низкое, тяжелое, обещая то ли дождь, то ли снег.

— Куда мы? — спросила я, когда город остался позади, и мы выехали на трассу.

— За город, — ответил он. — Я хочу показать тебе одно место.

— Какое?

— Увидишь, — он улыбнулся, не отрывая глаз от дороги. — Я надеюсь, тебе понравится.