Ромашки для Наташки
Шрифт:
Следующие дни были такими же. Я приходила на работу, и меня ждал он. Не всегда — у него была своя работа, стройка, проекты, которые он доделывал после больницы. Но он находил время. Привозил мне обеды, подвозил до дома, когда я выходила за полночь, и ни разу не сказал: «Ты слишком много работаешь». Хотя я знала, что он думал именно так.
Виктор Павлович шел на поправку медленно, но верно. Я меняла тактику лечения, консультировалась с кардиохирургами, подбирала лекарства. Это была та работа, которую я любила — сложная, требующая всего меня. Но теперь у меня было еще кое-что.
Однажды вечером, когда я выходила из больницы, у крыльца меня ждал Михаил. Он стоял, прислонившись к машине, и в руках у него был пакет.
— Опять обед? — спросила я, подходя.
— Не только, — он протянул мне пакет. — Открой.
Я заглянула. Внутри, помимо привычных контейнеров, был сверток. Я развернула — и ахнула. Это была акварель. Небольшая, размером с ладонь, но такая живая. На ней был нарисован вид из окна моей ординаторской — тот самый, на который я смотрела сотни раз. Но на рисунке за окном было не серое небо и голые деревья, а поле, залитое солнцем, и на нем — ромашки. Белые, бесконечные.
— Чтобы ты не забывала, что весна скоро, — сказал он. — Я знаю, у тебя тяжелый пациент. Я знаю, ты устаешь. Но ты справишься. Ты сильная.
Я смотрела на рисунок и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от усталости. От того, что он понимал. Он не говорил: «Брось все, отдохни, ты слишком много работаешь». Он просто был рядом. Привозил еду. Рисовал мне весну. Ждал, сколько нужно.
— Михаил, — сказала я. — Я не знаю, как тебя благодарить.
— Не надо, — он обнял меня, прижал к себе. — Просто будь. И ешь, пожалуйста, вовремя. Я волнуюсь.
Я уткнулась носом в его плечо. Пахло от него свежестью и чем-то еще, что я не могла определить — может быть, красками, может быть, деревом. Он пах домом. Тем, которого у меня никогда не было.
— Я постараюсь, — сказала я.
— Знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Поехали, отвезу тебя домой. Ты сегодня рано.
— Виктор Павлович стабилен, — сказала я. — Я могу уйти пораньше.
— Чудо, — улыбнулся он.
Мы сели в машину, и я всю дорогу держала его руку. Смотрела на его профиль, освещенный огнями города, и думала о том, как быстро все изменилось. Еще месяц назад я не знала этого человека. А теперь не представляла, как жила без него.
В отделении, конечно, все заметили. Настя первая начала подшучивать:
— Наталья Сергеевна, а что это у вас сегодня за контейнеры такие красивые? Неужели сами готовить начали?
— Нет, — ответила я, чувствуя, как краснею. — Друзья помогают.
— Друзья? — Настя хитро прищурилась. — А друг из пятой палаты, случаем, не тот самый?
— Настя, — строго сказала я, — у вас работа есть?
— Есть, есть, — засмеялась она и убежала.
Но это было только начало. Леночка, моя интерн, тоже заметила перемены. Она пришла ко мне в ординаторскую с очередным вопросом по терапии и, увидев на столе контейнеры и маленькую акварель, замерла.
— Наталья Сергеевна, это… — она запнулась. — Это тот самый пациент? Который рисовал?
— Леночка, — сказала
— Извините, — она покраснела. — Просто это так красиво. И он, кажется, очень заботится о вас.
— Леночка, — вздохнула я. — Давай вернемся к кардиограмме.
Но она была права. Он заботился. Каждый день. Каждый вечер. Я выходила из больницы, и меня ждала либо его машина, либо контейнер на посту, если он не мог приехать. В контейнерах были супы, салаты, запеканки, пудинги — все полезное, вкусное, приготовленное с душой. Я никогда не ела так хорошо. И никогда не чувствовала себя так… нужной.
Однажды в ординаторскую зашел Семен Борисович. Я как раз доставала контейнер с обедом — сегодня был тыквенный суп и куриные котлеты на пару.
— Наталья Сергеевна, — сказал он, садясь напротив. — Я не хочу вмешиваться, но…
— Но? — я подняла голову.
— Пациент Воронцов. Он часто бывает у больницы. Коллеги заметили.
Я положила ложку. Сердце забилось быстрее.
— Семен Борисович, — начала я, — я понимаю, что это может выглядеть…
— Вы выглядите счастливой, — перебил он. — Я не видел вас такой за все годы, что мы работаем вместе.
Я замолчала. Не ожидала такого.
— Я не буду читать вам нотации об этике, — продолжил он. — Вы взрослый человек и прекрасный врач. Я знаю, что вы не допустите, чтобы личные отношения повлияли на вашу работу. Но я хочу спросить: вы уверены, что это то, что вам нужно?
— Не уверена, — честно ответила я. — Но я хочу попробовать. Он… он другой. Он не просит меня быть кем-то другим. Он просто… рядом.
Семен Борисович посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.
— Хорошо. Я скажу коллегам, чтобы не сплетничали. А вы… берегите себя. И его. Он хороший человек, этот ваш архитектор. Я видел его рисунки. У него доброе сердце.
— Спасибо, Семен Борисович, — сказала я, чувствуя, как напряжение отпускает.
— Не за что, — он встал. — А теперь ешьте, пока суп не остыл. И скажите вашему кавалеру, чтобы он привозил вам зелень. Витамины весной нужны.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно.
Но были дни, когда я не могла видеть Михаила. Когда Виктор Павлович давал осложнения, и я ночевала в больнице, не выходя из реанимации. Тогда Михаил оставлял контейнеры на посту, и Настя передавала мне их вместе с записками. «Держись. Я рядом. Позвони, когда сможешь». Я складывала эти записки в ящик стола, рядом с рисунками, и в самые тяжелые минуты перечитывала их.
В один из таких дней Виктору Павловичу стало совсем плохо. Давление упало до критического, кардиограмма показывала повторный инфаркт. Я работала как автомат — лекарства, капельницы, контроль, вызов кардиохирурга. Вокруг меня бегали медсестры, интерны, кто-то плакал, кто-то кричал, а я стояла у кровати и смотрела на лицо Виктора Павловича — серое, землистое, почти мертвое.
«Не умирай, — думала я. — Не смей умирать. Я не отпущу».
Операция длилась четыре часа. Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на дверь. В голове был вакуум. Никаких мыслей. Только ожидание.