Ромашки для Наташки
Шрифт:
Я надела халат, собралась на работу. В семь утра, как всегда. Обход, карты, анализы. Работа, которая никогда не ждала. Работа, которая всегда была моим спасением.
В отделении было тихо. Настя уже пришла, разбирала журналы на посту. Увидела меня, улыбнулась, но улыбка угасла, когда она посмотрела на мое лицо.
— Наталья Сергеевна, вы неважно выглядите, — сказала она. — Вы заболели?
— Нормально, Настя, — ответила я. — Просто не выспалась.
— Может, вам взять выходной? — предложила она. — Семен Борисович
— Не нужно, — отрезала я. — У меня работа.
Я пошла в ординаторскую, села за стол. Открыла карты. Но строчки расплывались. Я смотрела на них и не видела. Видела только его лицо. Его боль. Его слова: «Ты не видишь меня».
Я закрыла карты, положила голову на руки. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я сделала ему больно. Я сделала ему больно. Я сделала ему больно».
В дверь постучали. Я выпрямилась.
— Да.
Вошел Семен Борисович. Посмотрел на меня, нахмурился.
— Наталья Сергеевна, вы нездоровы?
— Нормально, Семен Борисович, — сказала я. — Просто устала.
— Устали, — он сел напротив. — Когда вы в последний раз брали выходной?
— Не помню.
— Вот и я не помню, — он вздохнул. — Наталья Сергеевна, вы хороший врач. Лучший в этом городе. Но вы не машина. Вы человек. И вы имеете право на усталость, на плохое настроение, на личную жизнь.
— Семен Борисович… — начала я.
— Я не лезу, — поднял он руку. — Но я вижу, что с вами что-то происходит. И если вы хотите поговорить — я здесь. Если нет — я не настаиваю. Но возьмите выходной. Хотя бы завтра. Отдохните. Придите в себя. Пациенты никуда не денутся.
Я посмотрела на него. На его добрые глаза, на его седые волосы, на его руки, которые столько раз держали чужие сердца. Он был хорошим человеком. И хорошим врачом. И он был прав.
— Я подумаю, — сказала я.
— Подумайте, — он встал. — А сейчас идите домой. Я сам проведу обход.
— Семен Борисович, я не могу…
— Можете, — сказал он твердо. — Это не обсуждается. Идите.
Я встала, сняла халат. Взяла сумку, вышла из ординаторской. Настя смотрела на меня с беспокойством, но ничего не сказала. Я прошла по коридору, мимо палат, мимо поста, к выходу.
На улице было серо, моросил дождь. Я стояла на крыльце, смотрела на пустую парковку и думала, что делать. Ехать домой? Сидеть в пустой квартире и думать о нем? Звонить? Писать? Ждать?
Я села в машину, завела двигатель. Поехала не домой. Поехала к нему.
Я знала, где он работает. Он показывал мне однажды — стройку в старом парке, где должны были посадить аллею в мою честь. Я приехала туда через полчаса. Парк был огорожен забором, но калитка была открыта. Я вошла.
Стройка выглядела заброшенной. Экскаваторы стояли, сложив ковши, бетономешалки замерли, и только вдалеке, у аллеи, я увидела фигуру. Он стоял один, смотрел на голые деревья, которые только начали покрываться первыми почками.
Я
— Натали, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил всю ночь.
— Я не спала, — сказала я. — Я думала о том, что ты сказал.
— Я тоже не спал, — он повернулся ко мне. — И я думал. Ты была права.
— Нет, — я подошла ближе. — Я была неправа. Я накричала на тебя. Я сказала, что ты не ценишь. Это неправда. Ты ценишь. Ты всегда ценил. Ты привозил мне ужины, ты ждал меня, ты рисовал для меня весну. А я… я испугалась. Я увидела, что ты снова становишься тем, кем был до инфаркта. И я испугалась, что потеряю тебя. Что мое сердце не выдержит.
— Натали, — он шагнул ко мне. — Я не хочу тебя терять. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я не хочу, чтобы мы ссорились.
— Я тоже, — я чувствовала, как слезы снова подступают к глазам. — Но я не умею иначе. Я не умею любить, не боясь. Я не умею быть рядом, не пытаясь спасти. Я не умею быть просто женщиной.
— А я не умею быть просто пациентом, — он взял мои руки в свои. — Я не умею сидеть сложа руки, когда у меня есть работа. Я не умею быть осторожным, когда нужно сделать что-то важное. Я не умею быть удобным.
— А мне не нужен удобный, — сказала я, как тогда, на набережной. — Мне нужен живой.
— Я живой, — он прижал мои руки к своей груди. — Чувствуешь? Бьется. Я здесь. Я жив. И я обещаю, что буду беречь себя. Не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу жить. С тобой. Долго.
— Ты обещал уже, — сказала я. — А потом забыл.
— Не забуду больше, — он посмотрел мне в глаза. — Я понял. Я не могу работать, как раньше. Я не могу пить кофе литрами и не спать ночами. Я не могу делать вид, что инфаркта не было. Но я не могу и сидеть без дела. Я не умею.
— Я не прошу тебя сидеть без дела, — я вытерла слезы, которые снова текли по щекам. — Я прошу тебя быть осторожным. Я прошу тебя не забывать, что ты нужен. Не только заказчикам и подрядчикам. Мне. Ты нужен мне. Живой. Здоровый. С твоим сердцем, которое бьется ровно. С твоими рисунками, с твоими ромашками, с твоей работой, которая тебя вдохновляет. Но не убивает.
— Я постараюсь, — сказал он. — Я буду стараться каждый день. И если я снова забуду — напомни. Только не кричи. Просто напомни.
— Я постараюсь не кричать, — улыбнулась я сквозь слезы.
Он обнял меня. Прижал к себе так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, уверенно. Живое. Мое.
— Натали, — сказал он, не отпуская.
— Да?
— Я люблю тебя. Даже когда ты кричишь. Даже когда ты меня лечишь. Даже когда ты боишься. Я люблю тебя.
— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже люблю тебя. Даже когда ты забываешь поесть. Даже когда ты пьешь четыре чашки кофе. Даже когда ты работаешь по шестнадцать часов. Я люблю тебя.