Ромашки для Наташки
Шрифт:
Я смотрела в его глаза. Серые, с темным ободком, такие близкие. В них не было игры, не было страха. Была только правда. Та самая, которую я искала всю жизнь, но боялась признать.
— Я позволю, — сказала я тихо.
Он улыбнулся. И в этой улыбке было все — и благодарность, и надежда, и то, что я не смела назвать, но что чувствовала каждой клеткой своего тела.
— Натали, — сказал он. — Я хочу вас поцеловать. Можно?
Я не ответила. Вместо ответа я сама сделала шаг вперед, приподнялась
Это был первый робкий шаг. Неуверенный, почти детский. Мои губы едва коснулись его, и я уже хотела отстраниться, испугавшись собственной смелости. Но он обнял меня, притянул ближе, и поцелуй стал глубже. Не настойчиво, не требовательно, а бережно, как будто я была тем самым цветком, который может сломаться от резкого движения.
Я закрыла глаза. В оранжерее было тепло, пахло землей и азалиями, и его руки обнимали меня так, как будто я была чем-то ценным. Не врачом, не заведующей отделением, не женщиной, которая привыкла быть сильной. А просто Натали. Девушкой с ромашкового поля, которая наконец-то позволила себе цвести.
Когда мы отстранились, он смотрел на меня и улыбался. В его глазах было что-то, что заставило мое сердце биться ровно и спокойно. Впервые за много лет — ровно и спокойно.
— Вы дрожите, — сказал он.
— Мне не холодно, — ответила я. — Это от… от всего.
— Я знаю, — он обнял меня, прижал к себе. — Я тоже дрожу.
Мы стояли посреди оранжереи, среди цветущих азалий, и я чувствовала, как его сердце бьется под моей щекой. Ровно, сильно, уверенно. Живое сердце. То самое, которое я слушала фонендоскопом в больнице. А теперь слышала его просто так, без всяких инструментов.
— Михаил, — сказала я, не отрывая щеки от его груди. — А что будет дальше?
— Дальше? — он погладил меня по волосам, и это было так естественно, как будто он делал это всегда. — Дальше мы будем встречаться. Я буду приезжать к вам после работы, мы будем гулять, пить кофе, разговаривать. Я покажу вам свой парк, когда его достроят. А летом мы поедем на ромашковое поле. Я обещал вам ромашки. Я всегда выполняю обещания.
— А если не получится? — спросила я. — Если мы не… если это все…
— Если не получится, — сказал он, — то я хотя бы попробовал. И вы попробовали. И мы не будем жалеть о том, что не сделали этого.
Я подняла голову, посмотрела на него. В его глазах была уверенность. Не та, которая бывает у людей, которые знают, что все будет хорошо. А та, которая бывает у людей, которые знают, что они будут пытаться, сколько бы времени это ни заняло.
— Я попробую, — сказала я. — Я не умею, но я попробую.
— Научитесь, — сказал он, как тогда, в больнице. — Я помогу.
Он снова поцеловал меня, и я почувствовала, как в моих руках распускаются цветы. Как на его рисунке. Белые, светлые,
Мы вышли из оранжереи через два часа. Коля уже ушел, оставив ключ на условленном месте. На улице по-прежнему было серо, моросил дождь, но я не чувствовала холода. Во мне было тепло — то тепло, которое я носила в себе с детства, но забыла, как оно называется.
— Вы голодны? — спросил Михаил, когда мы сели в машину.
— Немного, — призналась я.
— Я знаю одно место, — сказал он. — Недалеко отсюда. Там вкусный кофе. Черный, без сахара. И еще там есть пирожные. Вы любите пирожные?
— Я не ела пирожные уже… не помню когда, — сказала я.
— Тогда сегодня будет день пирожных, — он завел двигатель. — Вы заслужили.
— За что? — удивилась я.
— За то, что сказали «да». За то, что пришли. За то, что позволили мне быть рядом.
Я посмотрела на него. Он вел машину уверенно, одной рукой держа руль, второй — мою руку, которую не отпускал с тех пор, как мы вышли из оранжереи.
— Михаил, — сказала я.
— Да?
— Спасибо вам. За этот день. За оранжерею. За цветы. За то, что вы… за то, что вы есть.
Он улыбнулся, сжал мою руку.
— Не за что, Натали. Это вам спасибо. За то, что вы дышите.
Я засмеялась. Впервые за много лет — легко, свободно, без оглядки на то, кто меня слышит. В машине было тепло, пахло кожей и дождем, и его рука держала мою, и я чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, распускается что-то новое. Что-то, чему я не давала имени, но что уже росло, цвело, тянулось к свету.
Мы ехали по мокрым улицам, и я смотрела в окно на серый город, и мне казалось, что за этим серым, за этим дождем, за этим холодным мартом уже прячется весна. Настоящая, живая, цветущая. Та, которую я так долго ждала.
Я посмотрела на его руку, лежащую на руле, на следы карандашного грифеля на пальцах, и подумала о том, что, может быть, весна приходит не тогда, когда тает снег и распускаются листья. Может быть, весна приходит, когда ты встречаешь человека, который смотрит на тебя и видит цветы. Который говорит: «Дышите» — и ты дышишь. Который ждет у больничного крыльца ровно в семь и не уходит, даже когда ты боишься.
Я улыбнулась. И в этой улыбке было все — и надежда, и страх, и то, что я наконец-то позволила себе чувствовать.
Мы ехали в кафе, пить кофе и есть пирожные. А потом он отвезет меня домой, и мы попрощаемся, и я буду ждать завтрашнего дня, чтобы увидеть его снова. И это было хорошо. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило дышать.
И я дышала. Свободно, глубоко, полной грудью.
Как он учил меня в ту самую первую ночь.
Глава 6