Ромашки для Наташки
Шрифт:
Избегать стрессов. Я усмехнулась. Если бы я знала, как избегать стрессов, я бы, наверное, не сидела сейчас здесь, глядя на его карту и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Я закрыла карту, положила в стопку выписных документов. Всё. Осталось только провести последний обход, подписать бумаги, и он уйдет. Навсегда. Или не навсегда? Я не знала. Я ничего не знала.
В семь часов я начала обход. Первая палата, вторая, третья. Я заходила, разговаривала, слушала, проверяла. Мои руки делали привычное дело, голос звучал ровно и уверенно. Но мысли были далеко.
Когда я подошла к двери, мои пальцы дрожали. Я сжала ручку, сделала глубокий вдох и открыла дверь.
Он сидел на кровати, полностью одетый. Не в больничную пижаму, а в свои вещи — джинсы, темно-синий свитер, который облегал его широкие плечи. Я не видела его в обычной одежде с тех пор, как он поступил. В больничной пижаме он казался другим — уязвимым, пациентом. А сейчас, в джинсах и свитере, он был просто мужчиной. Мужчиной, который смотрел на меня своими серыми глазами и ждал.
— Доброе утро, Михаил Владимирович, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно. Слишком ровно.
— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — ответил он.
На тумбочке стояла сумка — небольшая, спортивная, та, с которой он поступил. Вещи были собраны. Всё. Он готов.
Я подошла к кровати, взяла карту. Проверила показатели, хотя знала их наизусть.
— Давление, пульс — всё в норме, — сказала я. — Анализы хорошие. Я подписала выписной эпикриз. Вам нужно будет наблюдаться у кардиолога по месту жительства. Лекарства я выписала, рецепты в карте. Первые две недели — щадящий режим, никаких нагрузок. Потом постепенно расширять. Если будут боли в груди, одышка, перебои — сразу вызывать скорую.
Я говорила быстро, перечисляя рекомендации, как по списку. Это было легко — говорить о лекарствах, режиме, наблюдении. Трудно было смотреть на него.
— Вы всё запомнили? — спросила я, закончив.
— Запомнил, — сказал он. — Но я хочу, чтобы вы знали: я буду соблюдать все рекомендации. Не потому, что боюсь повторного инфаркта.
— А почему? — спросила я, хотя знала, что не должна спрашивать.
— Потому что я хочу жить, — сказал он. — По-настоящему. Не так, как раньше — на адреналине и кофеине, а так, чтобы чувствовать каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
Я смотрела на него и молчала. Что я могла сказать? «Это хорошо»? «Я рада»? «Берегите себя»? Все эти слова были правильными, профессиональными, безопасными. Но они застревали в горле, потому что за ними стояло то, что я не могла сказать. То, что я не имела права говорить.
— Наталья Сергеевна, — сказал он, и в его голосе было что-то, что заставило меня выпрямиться. — Я хочу вас поблагодарить.
— Не за что, — ответила я автоматически. — Это моя работа.
— Нет, — он покачал головой. — Это не работа. Это вы. Вы вернули меня к жизни. Буквально. В ту ночь, когда меня привезли, я лежал на каталке, смотрел в потолок и думал, что это конец. А потом вы появились. Вы сказали: «Дышите». И я дышал. Ради вас. Потому что ваш голос был единственным, что удерживало меня здесь.
— Михаил Владимирович… — начала я.
— Я не прошу вас ничего, — перебил он мягко. — Я просто
Он встал с кровати, взял сумку. Я стояла и смотрела, как он движется к двери. Всё. Сейчас он уйдет. Я больше никогда его не увижу.
— До свидания, Наталья Сергеевна, — сказал он, обернувшись.
— До свидания, Михаил Владимирович, — ответила я.
Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна в пустой палате, где еще пахло им — лекарствами, чем-то свежим, неуловимым. Я стояла и смотрела на пустую кровать, на тумбочку, где еще недавно лежал блокнот с рисунками, на окно, в которое он смотрел каждое утро. И чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, что-то обрывается.
Я вышла в коридор. На посту медсестры никого не было — Настя ушла на процедуры, вторая медсестра заполняла бумаги в ординаторской. Я хотела пройти к себе, но что-то заставило меня остановиться.
На столе, где медсестры обычно оставляли журналы и карты, лежал белый конверт. Чистый, без надписи. Я взяла его. Он был легким, почти невесомым. Я открыла.
Внутри был рисунок. Не карандашный набросок, как те, что он показывал мне в блокноте, а акварель. Яркая, живая, полная света. Я развернула лист и замерла.
На рисунке была я.
Я сидела на подоконнике — том самом, в ординаторской, у которого я часто стояла, глядя в окно. На мне было не больничный халат, а легкое светлое платье, волосы распущены, и они струились по плечам, как в детстве, когда мама не заставляла меня собирать их в хвост. Я сидела босая, и в руках у меня, из ладоней, вырастали ветки. Цветущие. С белыми цветами, похожими на ромашки. Они тянулись вверх, в стороны, оплетали окно, и за окном был не серый больничный двор, а поле. Бесконечное поле, залитое солнцем.
Я смотрела на рисунок и не могла оторваться. Он изобразил меня не такой, какой я была, а такой, какой он меня видел. Светлой, живой, цветущей. Женщиной, из рук которой растет весна.
Я перевернула рисунок. На обороте был написан номер телефона — аккуратно, каллиграфическим почерком, каким пишут архитекторы, когда делают пометки на чертежах. И под ним — несколько строк:
«Спасибо, что вернули меня к жизни. Буквально. Я жду у больничного крыльца ровно в семь».
Я стояла с рисунком в руках и чувствовала, как мир уходит из-под ног. В семь. Он ждет в семь. У больничного крыльца.
Я посмотрела на часы. Было половина девятого утра.
До семи вечера — десять с половиной часов.
Я положила рисунок в карман халата, прижала рукой к груди. Он был теплым, как будто живым. Как будто в нем пульсировало что-то, что он вложил в эти линии и краски.
Я пошла в ординаторскую. Села за стол, достала рисунок, положила перед собой. Смотрела на него и не могла наглядеться. Я — цветущая ветка. Я — весна. Я — та, из чьих рук растет жизнь. Он видел меня такой. Он, который знал меня всего две недели. Он, который смотрел на меня из окна своей палаты, когда я стояла у этого подоконника и думала, что никто меня не видит.