Ромашки для Наташки
Шрифт:
Я отложила карту и взяла другую. Бесполезно.
В дверь постучали. Я вздрогнула.
— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Вошел Семен Борисович. Мой бывший заведующий, теперь — просто коллега, наставник, человек, который научил меня всему, что я знаю о кардиологии. Он был в своем обычном сером костюме, с папкой под мышкой, и смотрел на меня поверх очков.
— Наталья Сергеевна, у вас есть минута?
— Конечно, Семен Борисович, — я встала. — Что-то случилось?
— Ничего особенного, — он вошел,
У меня перехватило дыхание. Я надеялась, что он не заметил.
— Что с ним? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.
— Состояние хорошее, анализы в норме. Я смотрел его карту. Вы провели отличную работу, Наталья Сергеевна. Он быстро идет на поправку.
— Спасибо, — сказала я.
— Но я заметил одну вещь, — Семен Борисович снял очки, протер их платком. Это был его жест — когда он собирался сказать что-то важное. — Вы уделяете ему много времени. Больше, чем другим пациентам.
Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я не говорю, что это плохо, — продолжил он. — Пациент сложный, психологически тяжелый. Ему нужна поддержка. Но я хочу, чтобы вы помнили о границах.
— Я помню, Семен Борисович, — сказала я. — Врачебная этика — это…
— Я знаю, что вы знаете, Наталья Сергеевна, — перебил он мягко. — Я не читаю вам нотаций. Я просто напоминаю. Вы — лучший кардиолог в этом городе, я в этом уверен. Но вы — еще и женщина. И иногда женщина берет верх над врачом. Это нормально. Но опасно. Для вас обоих.
Я опустила глаза. На столе стояли ромашки. Семен Борисович проследил за моим взглядом.
— Хорошие цветы, — сказал он. — Ромашки. От кого?
— От пациента, — ответила я. — В подарок к празднику.
— Щедрый жест, — заметил он. — Но не более того. Вы же понимаете?
— Понимаю, — сказала я.
— Хорошо, — он встал. — Я не буду больше вас отвлекать. У вас много работы.
Он вышел, а я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Слова Семена Борисовича звучали в голове как диагноз, который я не хотела себе ставить: «женщина берет верх над врачом». Он был прав. Я знала, что он прав. Но знание не помогало.
Я взяла кружку с ромашками, подошла к окну. За окном был серый день, моросил дождь, и цветы на фоне этого унылого пейзажа казались чем-то чуждым, неправильным. Как я среди них. Как он среди меня.
Я поставила кружку обратно на стол, надела халат и вышла в коридор. Обход. Работа. Только это имело значение. Только это было правильно.
Я заходила в палаты, разговаривала с пациентами, слушала жалобы, назначала лечение. Мои руки делали привычное дело, голос звучал ровно и уверенно. Но внутри меня была пустота, которую не мог заполнить даже самый сложный случай.
Я зашла в четвертую палату, к Марье Ивановне. Она сидела на кровати, вязала что-то из ярко-розовой пряжи, и, увидев меня, отложила спицы.
—
— Марья Ивановна, ваше давление еще не стабилизировалось, — сказала я, беря ее карту. — Нам нужно подобрать правильную дозировку, чтобы у вас не было перебоев. Потерпите еще немного.
— Ох, терпеть я умею, — вздохнула она. — Всю жизнь терплю. Вот только сердце не терпит. А вы, Наталья Сергеевна, что-то бледная сегодня. Не заболели?
— Я в порядке, — улыбнулась я. — Спасибо за беспокойство.
— Вы себя берегите, голубушка, — сказала она. — Вы у нас одна такая. Если вы сляжете, кто нас лечить будет?
Я вышла из палаты и направилась к пятой. Ноги сами несли меня туда, хотя я могла бы пойти в другую сторону, зайти к другим пациентам, отложить этот обход на потом. Но я шла.
У двери я остановилась, перевела дыхание. Собралась. Я — врач. Я — Наталья Сергеевна. Я вхожу в палату, чтобы проверить состояние пациента, и ничего больше.
Я открыла дверь.
Он сидел на кровати, откинувшись на подушку, и смотрел в окно. Услышав шаги, повернул голову. На его лице не было той угрюмости, с которой он встретил меня в первые дни. Не было злости, не было раздражения. Было спокойствие, и в этом спокойствии было что-то, что заставляло мое сердце биться быстрее.
— Доброе утро, Михаил Владимирович, — сказала я, закрывая дверь.
— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — ответил он. — Я вас ждал.
— Ждали? — я подошла к кровати, взяла карту. — Что-то случилось?
— Нет, ничего не случилось, — он взял блокнот, который лежал на тумбочке. — Я хотел вам кое-что показать.
Он протянул блокнот. Я взяла его, открыла на нужной странице и замерла.
Это был рисунок. Я за столом в ординаторской, склонившаяся над картой. Рядом — кружка с ромашками. Свет падает из окна, освещая мое лицо, мои руки, цветы. В рисунке было что-то такое, что заставило меня замереть — не мастерство, хотя оно было очевидным, а настроение. Тихое, светлое, почти молитвенное. Он изобразил меня так, как я никогда себя не видела. Не усталой, не вымотанной, не загнанной бесконечными дежурствами. А спокойной, сосредоточенной, почти счастливой.
— Это вы, — сказал он. — Вчера вечером. Вы сидели в ординаторской и что-то писали. Дверь была открыта. Я проходил мимо, возвращаясь из душа.
— Вам нельзя ходить без сопровождения, — сказала я автоматически, не отрывая глаз от рисунка.
— Я знаю, — он улыбнулся. — Но мне нужно было двигаться. А вы сидели и не видели меня. Я постоял в коридоре, посмотрел и пошел в палату. А потом нарисовал это.
Я смотрела на рисунок и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, что я пыталась подавить, но оно было сильнее.