Роковая одержимость
Шрифт:
Я почувствовала, как кончик его члена давит на меня, уже твёрдый, уже нетерпеливый.
— Хочешь? — Задел он меня, дразня.
Я покачала головой, отрицая это, но моё тело предало меня, выгибаясь назад, ища его.
Он засмеялся низким звуком.
— Лгунья…
Затем он проник в меня.
— Ах, чёрт — стон вырвался из моих уст, когда он вошёл сразу, без пощады, наполняя меня полностью. — Какая тугая киска, Анджела. Ты сводишь меня с ума. — Его руки схватили меня за бёдра, впиваясь пальцами в плоть.
Он начал двигаться, каждый выпад глубже последнего. Я извивалась, пытаясь приспособиться
— Не спеши. Принимай. — Его голос был хриплым, властным.
Я застонала, мои мышцы сжимались вокруг него, пытаясь втянуть его глубже.
— Вот так. — Он склонился надо мной, соприкасаясь губами с моим ухом. — Почувствуй каждый дюйм. Почувствуй, кто твой хозяин.
Я чувствовала. Каждый выпад был наказанием и обещанием. Каждое движение приближало меня к краю.
— Я снова заставлю тебя кончить, — пообещал он. — А потом я наполню тебя собой.
Я не могла ответить. Моё тело уже было на грани, дрожало, умоляло.
— Ты моя. — Каждое слово было выпадом. — Твой рот мой. Твоя киска моя. Всё твоё тело моё. Даже твои стоны мои.
Я хотела ненавидеть его. Я хотела бороться с ним. Но моё тело уже предало меня, оно уже двигалось в том же темпе, оно уже тянуло его внутрь, как будто в мире, кроме него, не было ничего другого.
Когда второй оргазм ударил меня, это было похоже на то, как меня вырвало изнутри жестоким тремором. Я издала приглушенный крик в подушку, когда он продолжал трахать меня, быстрее, сильнее, пока его собственное удовольствие не взорвалось внутри меня, горячее и собственническое.
Он не спешил уходить. Он оставался здесь, занимая каждое место, как будто чтобы убедиться, что я не забуду.
— Давай... — прошептал он, прижав губы к моему затылку, — скажи, кто твой хозяин.
И самое худшее?
Я сказала.
Я проснулась с сухостью во рту и болезненным телом. Свет из спальни проникал боком через щели занавеса, рисуя бледные линии на полу. Воздух был неподвижен, наполнен чем-то невидимым, как будто комната была свидетелем чего-то, чего она ещё не знала, было ли это реальным. Моё тело болело знакомым образом, бёдра были тяжёлыми, пульс всё ещё резонировал между ног, кожа чувствительна к малейшему движению простыни. Но верёвок не было. Я была свободна. Одета только в помятую футболку, которая едва покрывала достаточно. Кровать была в беспорядке, но не сломана. Никаких признаков того, что он был здесь.
Мой разум пытался ухватиться за самое надёжное объяснение. Сон... Может быть, кошмар. Что-то, что моя уставшая голова создала из искажённого желания и накопленного страха. Да, это было возможно. Возможно, я была настолько потеряна в своём бреду, что моё воображение превратило нездоровые фантазии в слишком яркое повествование.
Но потом я увидела…
Рядом с кроватью, опираясь на прикроватную мебель, лежал лист глянцевой фотобумаги. Ничего не написано. Просто картинка: точная, резкая и жестокая: я лежу на этой же кровати, руки привязаны к изголовью. Лодыжки зажаты. С завязанными глазами. С слегка приоткрытым ртом на вздохе, который я не помнила, но знала, что
Я коснулась края фотографии дрожащими пальцами. Я не дрожала от страха. Я дрожала от того, что разъедало меня сильнее, чем ужас — признание. Это была я. И это нельзя было отрицать и ни как стереть.
Я сглотнула, металлический привкус вины распространился по рту. Фотография была окончательным доказательством того, что это не сон. Что он был здесь. Касался меня. Использовал меня. Видел мои самые интимные, самые развратные моменты и записал всё с почти художественной холодностью.
Мои глаза побежали по комнате в поисках камеры, какой-то дыры, какой-то щели. Ничего. Он был осторожен. Профессионал. Призрак с грязными секретами моего удовольствия.
Я сидела на краю кровати, всё ещё обнажённая внутри, чувствуя тяжесть картины, как будто это был новый шрам. Гнев рос, но не находил формы. Стыд распространялся как лихорадка. И в центре всего этого было самое невыносимое из чувств: воспоминание о том, как я наслаждалась.
Потому что картина не была насилием. Это была капитуляция и хуже всего... я знала, что он решил показать мне это.
Как тот, кто говорит: «Ты моя, даже когда ты лжёшь себе, убеждая себя в обратном».
ГЛАВА 10
Я вышла из дома с глазами, всё ещё горящими от недостатка сна, тело было тяжёлое из-за тяжести мыслей, которые поселились во мне с тех пор, как я увидела фотографию.
Идея заключалась в том, чтобы просто подышать. Прогуляться до угла, взять самый горький кофе, который можно найти, и попытаться каким-то образом почувствовать что-то, что не было бы стыдом или желанием. Однако, как и всё в последние дни, план рухнул на полпути.
Когда я открыла почтовый ящик в здании, я не ожидала найти ничего, кроме рекламных счетов и листовок. Но там был белый конверт. Толстый. Тяжёлый. Без печати, без отправителя, только моё имя написано от руки, точным, чистым почерком, который невозможно спутать. На секунду я колебалась. Простой вес письма в моих руках, казался, сместил мир вокруг, как будто всё остановилось... движение, шаги других жителей, звук ворот. Было только оно. Конверт. Правда ждущая раскрытия.
Я вернулась обратно, не задумываясь, и заперла дверь сев на пол в гостиной с конвертом на коленях, словно открыв урну с пеплом той части меня, которую я пыталась сохранить в живых. Когда я разорвала его, на пол упала маленькая черная тетрадь. Кожаный чехол, сдержанный, без опознавательных знаков.
Это был дневник.
Первые слова были похожи на тупой удар в низ живота.
«День 1.
Она отвлечённо шла по главной улице и не видела меня. Ещё нет. Но я видел её и знал...»
Моё дыхание спёрло. Руки вспотели. Но я продолжала читать:
«На ней было серое пальто, и у неё были наушники в ушах, но её тело говорило больше, чем любая песня. В тот момент я понял, что она моя. Не просто женщина… А моя единственная.»