Ремиссия
Шрифт:
— Надя! Ну, опомнись, что ты говоришь?
— Бога нет! Я не желаю соблюдать эти идиотские обряды! Те, кто разрушал церкви, были тысячу раз правы! Это все ложь! Ложь! Вранье! Они дурят нам головы! — кричит Надя.
— Бог есть, — шепчет Олег. — Надя, Бог есть! Я это точно знаю.
— Почему? Потому что ты выздоровел? Но это может быть не выздоровление, а ремиссия… И скоро ты опять будешь корчиться, орать, блевать… А я… А Сережа умер! Он умер во сне и никто не может мне сказать, от чего он умер!!!
— Я знаю, Надя, что Бог — есть, — с каким-то отстраненным выражением на лице
— Как ты можешь это утверждать? Жизнь — это форма существования белка, существенными моментами которой являются ассимиляция и диссимиляция, — бормочет Надя с глумливой улыбкой. — И Сережа…
— Нет, Надя, Дьявол есть. Он существует. Я знаю, знаю это, кому, как ни мне, это знать, — лицо Олега искажается страданием. — Но я надеюсь: раз есть Дьявол, может, и Бог тоже…
— Все! Больше не хочу говорить об этом, — обрывает его Надя. — Все это — чушь. Это неважно. И вообще… Я собиралась сказать тебе, что ухожу. Больше не могу с тобой жить. Вообще не знаю, как мне теперь жить… Без Сережи. Но жить без Сережи здесь, в этой квартире, с тобой — не могу. Я только хотела дождаться, пока ты достаточно поправишься… Чтобы не чувствовать себя виноватой перед тобой. Но сейчас я поняла, что не буду чувствовать себя виноватой, даже если ты умрешь. Мне все равно. Ты понял? Мне все равно!!!
— Я понял, Надя. Да, наверное, так лучше… На некоторое время… Ты переедешь к родителям, да?
— Да, — гнев Нади вдруг угасает. — Может, я потом смогу вернуться. Хотя — не знаю. Мне кажется, я тебя больше не люблю. Извини меня, Олег.
— Я понимаю. Без Сережи… Действительно, все это не имеет смысла.
Олег целует Надю в лоб и возвращается в гостиную.
Надя остается стоять у окна.
Золотистый летний вечер.
По кладбищенской аллее идут Надя и Коля.
Надя быстро, лихорадочно говорит, а Коля кивает или мычит что-то невразумительное, но Наде не важны его ответы, ей явно хочется выговориться:
— И так все они умерли… Словно в блокадном Ленинграде: умирали один за другим, пока очередь не дошла до Сережи. Я поверить не могла тому, что все это наяву происходит… До сих пор не могу поверить в то, что все это на самом деле! Может быть, поэтому горе меня и не убило совсем. Мне все казалось каким-то нереальным, как колдовство в страшной сказке: словно сама Смерть поселилась в нашем доме, среди нас… Не знаю: может, мне следовало раньше уйти? Схватить Сережу и убежать?
Некоторое время они идут молча, глядя на могилы, расположенные вдоль аллеи.
На одном из памятников — овальная фотография совсем маленького, лопоухого, весело смеющегося мальчика — не Сережи, другого мальчика, да и даты жизни: 1949–1955 годы.
Но все равно возле этой могилы Надя на секунду задерживается. А потом убыстряет шаг.
— Могла бы я спасти Сережу, если бы увезла его? Он умер — ни от чего. Без причин. Просто остановилось сердце. Словно Смерть сама пришла за ним… Такое бывает, но — очень редко. И почти все случаи — у младенцев до пяти месяцев. Никогда я не была настроена мистически, а теперь — просто не знаю, во что мне верить! Если бы я
— Он виноват перед тобою, Надя, — вдруг говорит Коля.
Надя удивленно замирает, даже останавливается.
— О чем ты говоришь?
— Об Олеге. Он перед тобой виноват. Он не любит тебя по-настоящему. Ты вон все отдала, сколько за ним ухаживала… А он переспал со Светланой уже через неделю после того, как ты ушла. И сейчас он с ней спит. Она-то думает, я не знаю. И он так думает. Но я в первый же вечер все понял. Она поздно вернулась, начала врать, что у подружки задержалась. У подружки! У нее нет в Москве подруг.
У Олега любовная связь с твоей сестрой?! Коля, но она же совсем девочка! — изумленно всплескивает руками Надя.
— Да. Но она красивая, — спокойно отвечает Коля. — И она влюбилась в Олега еще на той вечеринке… Я потому больше ее и не приводил. Боялся, что она начнет вешаться на Олега и ты обидишься на меня. Нет, ты не думай, она не потаскушка какая-нибудь, она просто дура. Влюбилась во взрослого, красивого мужика. Да он еще корчит из себя страдальца, всеми покинутого сиротку… Не удивлюсь, если она уже на днях к нему переберется и поставит меня перед свершившимся фактом. И я, честно говоря, не знаю даже, что мне делать. Надрать ей уши? Надрать ей задницу? Я ведь могу!
Надя потрясенно смотрит на Колю, на лице ее сменяются самые разные выражения: словно она не знает, рассмеяться ей или заплакать.
А Коля продолжает невозмутимо говорить:
— Могу запретить ей встречаться с ним. Отправить ее домой, в Сызрань. Черт с ними, с экзаменами… Все равно завалит.
— Коленька! — с нежной улыбкой говорит наконец Надя.
— А хочешь — Олегу морду набью? — тут же пылко предлагает Коля. — Я это тоже могу. Запросто. Я только решил у тебя сначала спросить… А вдруг ты — против?
— Я… Я не против. Только все равно не надо.
— Почему не надо?
— Ну… Он же болен.
— Он выздоровел.
— Возможно, это только ремиссия. И вообще… Не надо никому морду бить, уши драть. Пусть живут. Я просто подам на развод. Думаю, теперь Олег не будет против. И у него есть женщина, которая станет за ним ухаживать, если что. Она ведь будет за ним ухаживать?
— Будет. Она хорошая девка. Только дура…
— Просто она очень молодая. Я в ее возрасте… Боже мой, я в ее возрасте была такая глупая! И такая счастливая! — Надя принимается плакать, стыдясь своих слез, но не в силах удержать их.