Рембрандт
Шрифт:
За молоком на кухню пошел сам Рембрандт: Лисбет, разыгрывавшая радушную хозяйку перед любым гостем, чувствовала себя низведенной до роли служанки, если ей приходилось ухаживать за Саскией, и еще ни разу не подала фрисландке хотя бы салфетку, не показав при этом, как это обременительно для нее. Когда художник принес холодного молока, которое налил в свою лучшую дельфтскую кружку, ему тут же представился случай убедиться, что девушка достаточно владеет собой и не забывает заметать следы.
— Клянусь спасением души! — воскликнула
Когда он наклонился, подавая ей кружку, ему пришло в голову, что в его власти положить конец всем этим бессмысленным уверткам — нужно только поцеловать ее. Губы Саскии были полуоткрыты, молочно-белые зубы блестели, тугое жемчужное ожерелье сдавливало мягкую, чуть порозовевшую шею, и Рембрандта охватило такое неистовое желание, что кружка задрожала у него в руках.
Но в глазах девушки явно читалось: она не рассердится за намерение, но осудит поступок, и он удовольствовался тем, что откинул с ее лба разметавшуюся теплую прядь волос.
— Итак, послезавтра, в час, — сказал он. — Впрочем, мы еще увидимся завтра вечером у Колкуна.
— Я так часто встречаюсь с вами, что уж и не знаю, что надевать. Вы видели все мои платья по десять раз.
И она с очаровательной трепетной улыбкой взглянула на него поверх кружки.
— Этого я еще не видел.
— Вы правы. Оно только что сшито. Я взяла его у портнихи вчера днем.
— Красивый цвет, — сказал он и осмелился пощупать складку мягкой ткани так близко к шее Саскии, что тыльной стороной большого пальца украдкой коснулся ее влажной кожи.
— Купили еще что-нибудь?
Вопрос был нелепый, но он позволял продлить прикосновение.
— Нет, ничего особенного — несколько лент, кулек вишен и шелковую подушку для моей тети, пасторши Сильвиус. — Саския слегка отстранилась, давая понять, что он должен убрать руку, но, отстраняясь, склонила голову набок, так что щека ее с тайной лаской скользнула по его руке. — А вот одну вещь я действительно хотела купить, но не смогла. Я видела ее в мебельной лавке, где брала подушку. По-моему, это что-то французское — нечто среднее между креслом и кроватью. Вам тоже следовало бы взглянуть на эту вещь — она просто великолепна. Рама и ножки резные, позолоченные, в ногах не то грифон, не то дракон, а в головах чудесный плачущий малыш Купидон со связанными руками.
Она чертила в воздухе рукой, показывая, как выглядит Купидон, грифон, полог; глаза ее сузились, щеки раскраснелись. Она явно одержима той же страстью к редким вещам, что и он, и за это Рембрандт любил ее еще больше.
— Почему же вы не купили ее, раз она вам так нравится? — спросил он.
— Купить? О господи, да куда же мне ее деть? Откровенно говоря, я подумала, что купить ее следовало бы вам — она великолепно подойдет для ваших мифологических картин. Хендрик того же мнения.
— Ну что ж, может быть, и куплю. Не сходите ли вы со мной
— В любое время.
— В любое время? Но вы так заняты, что у вас минуты свободной нет.
— Нашлась же у меня такая минута сегодня, — возразила она, возвращая ему пустую кружку и глядя ему в глаза со странной смесью лукавства и нежности. — А теперь мне пора. Не провожайте меня до дверей — когда я пришла, Лисбет уже накрывала на стол, а вы не должны заставлять ее ждать. До завтрашнего вечера, и да хранит вас бог!
Рембрандт остался там, где стоял — отчасти потому, что не хотел встречаться с сестрой, отчасти потому, что весь еще был во власти сладостных чувств, которые вызвал в нем приход Саскии. Он смотрел на скамейку, словно все еще видел перед собой кудрявую головку, и только появление Лисбет заставило его отвести глаза.
— Надеюсь, теперь ты наконец сядешь обедать? — спросила она. — Суп уже почти простыл.
— Не велика беда! Сегодня и без того жарко.
Он не хотел сказать ничего обидного: он был слишком счастлив, чтобы таить злобу. Но сестра ответила ему лишь суровым взглядом и вышла в гостиную, где был уже накрыт стол на двоих: Лисбет все еще сохраняла вид оскорбленной служанки, который она неизменно принимала в присутствии Саскии.
— Ты не собираешься купить себе несколько летних платьев? — осведомился Рембрандт, проглотив две-три ложки тепловатого супа.
— Нет, не собираюсь.
Лисбет отодвинула тарелку и уставилась на стену, поверх головы Рембрандта.
— Если тебе что-нибудь нужно, не стесняйся и покупай.
Как ни старался он скрыть раздражение, оно все-таки прозвучало в его голосе.
— Я всем довольна и ни в чем не нуждаюсь. Мне кажется, я в этом схожа с Маргаретой: мы обе не любим загромождать свою жизнь бесполезными вещами.
Рембрандту было бы легче примириться с недоброжелательностью, которая таилась в словах Лисбет, если бы она не произносила их с самым искренним и невинным видом. Но сестра не собиралась ставить на этом точку. Она облокотилась о стол, подперла щеку рукой и с притворной приветливостью взглянула на брата.
— Конечно, будь у нас много денег, я смотрела бы на все это иначе, — сказала она. — Если бы мы могли тратить их не задумываясь, мне, пожалуй, тоже пришло бы в голову купить нечто вроде той кровати, о которой рассказывала Саския ван Эйленбюрх.
— Я уже сказал тебе: о деньгах не беспокойся. Заказов на портреты у меня хоть отбавляй, и если мне захочется купить такую штуку, как кровать, я выдержу этот расход.
— А тебе известно, сколько она стоит?
— Нет, но я могу сходить и узнать.
— Надеюсь, ты не собираешься покупать ее?
Восторг, в который пришла Лисбет при мысли о том, что поймала брата на слове, тут же уступил место ужасу, внушенному ей мыслью о том, что намерения его, пожалуй, в самом деле серьезны, и лицо девушки исказилось.