Рембрандт
Шрифт:
Как только гостья уселась, она попыталась — и притом достаточно настойчиво — сломить сдержанность сестры художника, а потом перенесла все свое внимание на более интересный объект — самого Рембрандта. Устроившись на высоком стуле, который казался сейчас еще выше, потому что верхушка его резной спинки поднималась над сияющей головкой гостьи, Саския повела себя так непринужденно и весело, что натянутость первых минут вскоре рассеялась, а Лисбет почувствовала себя безнадежно тяжеловесной и скучной.
— Надеюсь, мне простят мою болтливость, — сказала фрисландка. — Я говорю так много лишь потому, что чувствую себя удивительно свободной. Честное слово, в Амстердаме даже
Рембрандт пересек комнату и сел рядом с Лисбет на подоконник, но, конечно, не из братских чувств — он явно был недоволен ее молчанием и неловкостью, — а просто потому, что это была наиболее выгодная позиция для наблюдения за жестами и дерзкими гримасками гостьи.
— А где вы будете жить, пока находитесь в Амстердаме, Саския ван Эйленбюрх? У Хендрика? — спросил он.
Она ответила ему взрывом мелодичного смеха, иронического, но нисколько не оскорбительного.
— О нет, так далеко я заходить не осмеливаюсь, — отозвалась она, умудрясь изящно и в то же время совершенно невинно намекнуть на то, что перед ней открывается целый блестящий мир порочных возможностей. — По крайней мере мое местожительство не должно ни у кого вызывать подозрений. Я остановилась у дяди, а он пастор. Более того, и ему и моей тетке уже за пятьдесят. И самое главное — это единственное облачко, омрачающее мне праздник, — они не ложатся спать, пока не упрячут меня в постель целой и невредимой.
Холодные серые глаза брата глянули на Лисбет, и девушка поняла, что пора подавать имбирные пряники и апельсины. Она взяла блюдо со стола и обнесла им гостей, сознавая, что проделывает это с тошнотворно-сладкой улыбкой.
— Ах, какая вы заботливая! — воскликнула Саския ван Эйленбюрх с преувеличенной восторженностью: это же были все-таки не жареные фазаны. — Нет, апельсинов не нужно, разве что перед самым уходом. Они такие липкие, что потом приходится принимать ванну. Но какие вкусные пряники!..
— Саскии не терпится познакомиться с нашими друзьями, так что скромный ужин, который я устраиваю по случаю окончания вашего «Урока анатомии», придется очень кстати, — сказал ван Эйленбюрх. — А коль скоро у нас будет такая гостья, почести придется разделить: первые две перемены блюд подадут в честь вашей картины, третью и четвертую — в честь приезжей.
— Счастлив слышать.
Лисбет снова опустилась на подоконник рядом с братом, не решаясь заглянуть ему в лицо, чтобы понять, только ли из галантности он произнес эту фразу. Рембрандт ничего не ел. Он заложил ногу на ногу и плотно охватил руками колени.
— Доктор Тюльп, доктор Колкун, Франс ван Пелликорн — племянник бургомистра, — вот, пожалуй, и весь список приглашенных, — продолжал Хендрик, очищая полированными ногтями дольку апельсина. — Вы, Лисбет, конечно, тоже. Но, по всей видимости, дам у нас будет слишком мало. Не сможете ли вы привести с собой вашу ученую подругу Маргарету… э-э… Как ее фамилия?
— Ван Меер. Маргарета ван Меер. Если вы настаиваете, я, разумеется, приглашу ее, но сделать это надо заблаговременно — в последнее время она очень занята.
Бедная Маргарета!.. Рембрандт и ван Эйленбюрхи непринужденно болтали о представлениях,
— Доедай пряник, милочка, и пойдем, — сказал Хендрик. — Мы и так уже засиделись, а мне давно пора заглянуть к себе в лавку. Кстати, Рембрандт, не возьметесь ли вы написать еще один портрет?
— Саскии. Да вы поговорите с ней сами — это она придумала, а не я.
— Ну, пожалуйста! — попросила девушка, сложив руки и шаловливо подражая молитвенной позе. — Это будет так интересно — для меня, разумеется: с меня еще никогда не писали портретов.
— Да разве ты в силах взять еще один заказ. Рембрандт? — вмешалась. Лисбет, и сама ужаснулась при мысли, что она дерзнула вслух выразить свой протест. — Я хочу только сказать, что твои сеансы уже расписаны на две недели вперед. Не может же. Саския ван. Эйленбюрх навсегда остаться в. Амстердаме только для того, чтобы ты написал ее портрет.
— Навсегда — нет, но надолго — с удовольствием останусь. — Сверкающие глаза Саскии без всякой неприязни взглянули на Лисбет: фрисландка, видимо, просто не в состоянии представить себе, что кто-нибудь жаждет избавиться от нее. — Никто не требует, чтобы я вернулась домой к определенному сроку; никто даже не спросил, когда я приеду. В положении сироты тоже есть своя выгода — я делаю то, что мне нравится.
— На ваш портрет я всегда найду время, Саския ван Эйленбюрх. — Если даже фраза прозвучала слишком сердечно, в этом виновата только сама Лисбет: брат вынужден загладить ее невежливость. — Что если я принесу свои карандаши прямо на вечер к Хендрику? Я всегда могу сделать там парочку предварительных набросков, если, конечно, вы не найдете себе занятия поинтереснее.
Саския улыбнулась, встала и объявила, что не представляет себе более интересного занятия, чем позирование, а Рембрандт смотрел на нее и острым взглядом художника оценивал крепкие груди, молочно-белую шею, круглую ангельскую головку. Девушка понимала, что он разглядывает ее, и это ей нравилось: она без тени смущения подняла улыбающееся лицо и встретила его взгляд, постаравшись при этом сделать так, чтобы ямочки у нее на щеках стали еще глубже. А вот Маргарета краснеет, когда он говорит ей: «Дайте-ка взглянуть на вас». Маргарета не вскидывает в таких случаях голову — то ли из подобающей девушке стыдливости, то ли потому что она знает: Бог сотворил ее не без присущих смертным изъянов.