Рембрандт

Шмитт Гледис

Даже если бы господин Мауритс Хейгенс нарочно решил дать понять, что художник для него лишь наемный ремесленник, он и то не сумел бы сделать это яснее, чем сейчас.

— У меня заказов больше, чем я могу выполнить, — холодно ответил Рембрандт и, наверно, добавил бы, что предпочитает сам назначать время заказчикам, но тут вмешался пастор.

— Видите ли, Мауритс, — сказал он примирительным тоном, — я уверен, что господин ван Рейн не отказался бы услужить вам, но Саския каждую минуту твердит мне, что время его расписано на много недель вперед.

—

Нельзя ли все-таки всунуть меня куда-нибудь? Я пробуду в Амстердаме неделю.

— К сожалению, нет. В четверг, пятницу и субботу у меня сеансы.

— А если в воскресенье? Надеюсь, вас не будет мучить совесть за то, что вы трудитесь в день господень?

— Нет, дело не в этом, — отозвался Рембрандт.

— Тогда в чем же? Я не буду ни капризничать, ни придираться. Мой брат уверяет, что такого художника, как вы, еще не было в Нидерландах.

В конце концов Рембрандт уступил неучтивым настояниям Хейгенса, но не потому, что у него не хватило твердости, и не потому, что он хотел снискать расположение пастора Сильвиуса. Нет, он просто вспомнил о том ледяном вечере в сарае за отцовской мельницей, когда подвижный маленький человечек склонился над его «Иудой», впиваясь в полотно лучистыми глазами и издавая звуки, похожие на воркование голубя.

Пастор предотвратил всякие неуместные разговоры о цене: как только Рембрандт уговорился с Хейгенсом о сеансе, он встал между гостями, взял их за локти и через прихожую провел в гостиную.

— А теперь вам предоставляется возможность поболтать с вашей старой знакомой: она наконец одна, — сказал он и легонько подтолкнул художника туда, где сидела госпожа ван Хорн.

Игорные принадлежности были уже убраны, но маленький столик еще стоял. Госпожа ван Хорн сидела за ним одна, опершись на него локтями и опустив голову на испещренные венами руки.

— Я рада видеть вас, хоть вы и не сразу собрались подойти ко мне, — сказала она с неподражаемой простотой. — Вы куда-то исчезли, и я уже думала — ушли совсем.

— О нет! — Он был не в силах разразиться галантной тирадой о том, что для него просто немыслимо уйти, не поговорив с ней. — Пастор водил меня к себе в кабинет. Показывал мне свои книги.

— И еврейскую Библию тоже?

— Да. Великолепная вещь!

— А знаете, что я вам скажу? Вы, должно быть, совершенно покорили его, раз он показал вам эту книгу: он показывает ее только самым желанным гостям.

Через голову госпожи ван Хорн Рембрандт смотрел на потемневшее окно, которое время от времени озарялось багровой вспышкой молнии, и твердил себе, что должен найти способ соединить прошлое с настоящим и связать двух людей, ведущих сейчас пустую светскую беседу в гостиной пастора Сильвиуса, с теми двумя, которые много лет тому назад разговаривали в маленькой комнатке особняка на Херренграхт.

— Я хотела сказать вам еще, что дважды ходила смотреть ваш «Урок анатомии».

— Это большая любезность с вашей стороны.

— Скажу честно: если бы дело шло о другой картине, это, действительно, было бы большой любезностью с

моей стороны, — в последнее время мне что-то трудно подниматься по лестнице: я страшно задыхаюсь. Но ваше полотно стоит затраченных усилий — в Нидерландах нет второго такого группового портрета. Все остальные, даже самые лучшие, казенны, как надгробные слова или торжественные речи. Одна лишь ваша картина — не описание вещи, а сама вещь.

Еще никто не говорил об «Уроке анатомии» в таких выражениях. Рембрандт скрестил руки на столе и придвинулся к госпоже ван Хорн так близко, что уловил памятный ему запах ее духов — аромат растертых в порошок сухих цветов — неопределенный, как благоухание пудры.

— Я дважды ходила смотреть ее, оба раза она говорила со мною, и, не стану скрывать, я слушала ее и умом и сердцем. — Госпожа ван Хорн улыбнулась ему, и в окне над ее головой снова мелькнула бледная вспышка, на мгновение вырвав из мрака черную гроздь листвы. — Я часто вспоминаю о нашем разговоре на именинах Алларта. Не знаю, что тогда нашло на меня — я, наверно, вообразила себя пророчицей. Помнится, я предсказала вам многое, и предсказания мои были очень мрачными. А сегодня вы первый художник Амстердама, хотя вам немногим больше двадцати пяти лет.

На улице засвистел ветер, и крупные капли застучали по окну.

— Кажется, пошел дождь, — сказала она и повернула голову, не отрывая от стола поддерживавшие подбородок руки. — В таком случае надо спешить — я еще не сказала всего, что хотела, а Лотье и Алларт вот-вот утащат меня домой. Они пекутся обо мне так, словно я растаю, если на меня упадет хоть капля дождя. В тот вечер я, кажется, сказала вам, что настанет день, когда я попрошу вас написать мой портрет. Тогда это прозвучало несколько высокомерно, а получилось так, что сегодня я сочла бы большой для себя честью, если бы вы согласились писать меня.

Словно в каком-то бледном неземном свете Рембрандт увидел две линии жизни: его линия восходила, линия госпожи ван Хорн катилась вниз; сама она больна, красота ее увяла, блестящий Алларт превратился в посредственность, — и жалость переполнила сердце художника.

— Разрешите мне написать ваш портрет, — сказал он, едва удерживаясь, чтобы не зарыдать. — Я никогда не писал человека, подобного вам. Вы не представляете себе, как много я мог бы вложить в такое полотно — мудрость, красоту, доброту…

Когда Рембрандт решился наконец взглянуть на госпожу ван Хорн, он увидел, что глаза ее влажны от слез, хотя на губах играет тихая улыбка.

— Нет, не надо. Во всяком случае, сейчас, — ответила она. — И не потому, что я не хочу видеть себя такой, какой стала. Но вы даже не можете вообразить, сколько времени отняло бы это у вас. Я до смешного ослабела, и вы еще не успеете начать, как мне уже понадобится отдых. Но все равно ваше предложение делает вам честь. И вам совсем не нужно писать меня — я и так знаю, что у вас получится. Я не лишена фантазии, мне нетрудно представить себе, как я буду выглядеть на портрете, и этого достаточно.