Рембрандт

Шмитт Гледис

Тюльп упрекал себя за то, что задал дочери и зятю столько хлопот: они приготовили ему комнату, освободили в комоде добрых полдюжины ящиков для его скромных пожитков, а он провел здесь всего одну ночь и скоро уедет. Прибыл он в субботу утром, а домой отправится в воскресенье днем — он так их и предупредил. Наступит, конечно, день, когда он окончательно состарится, руки его не смогут больше выполнять то, для чего они предназначены, и обязанности его, как бургомистра, сведутся лишь к присутствию на городских праздниках. Вот тогда он приедет в Эймонд и будет спать в постели для гостей столько, сколько захотят Грета и Ян.

Красивое у них, однако, поместье! За многочисленными окнами,

отражаясь на полированной мебели, зеленеют сады и луга. Детям приятно живется здесь: этикета никакого, дни почти не отличаются от ночей. Вот и сейчас, войдя из прихожей в длинную светлую столовую, где стол был уже накрыт для завтрака, Тюльп спугнул их — они целовались. «Надеюсь, Ян понимает, как ему повезло?» — подумал Тюльп.

— Что ты будешь пить, отец, — пиво или чай? — спросила Грета, посылая ему воздушный поцелуй. — То, от чего откажешься сегодня, получишь завтра — я все-таки полагаю, что ты не уедешь днем? Это было бы просто смешно.

— Еще бы! — поддержал жену Ян. — Вы даже не видели нашей новой конюшни.

Врач покачал головой, надеясь, что они прочтут у него в глазах, как не хочется ему уезжать, и направился к стулу.

— Нет, отец, не сюда. Вот на этот.

И Грета похлопала рукой по бархатному сиденью высокого резного стула, стоявшего во главе стола.

— Но это же место Яна.

— Верно. Но пока ты здесь, оно будет твоим: с него особенно хорошо смотрится портрет. Что ты предпочитаешь — ветчину или сосиски?

— Сосиски, чай и сухари, — ответил Тюльп. — Но знайте: ничто — ни ваши изящные халаты, ни французское меню, ни портрет — не заставит меня изменить решение. Как мне ни жаль, я уеду в три часа с попутным судном.

Беседа была приятной, еда обильной и разнообразной, но все это отодвигалось на задний план портретом, который Тюльп увидел еще вчера при свечах. Сейчас, при дневном свете, он казался более живым, даже более близким, чем молодой человек, изображенный на нем и сейчас весело болтавший с женой и тестем. Нет, Грета не преувеличивала, когда писала из Эймонда родителям, что художник превзошел себя. Ян Сикс, сидевший за столом, был великолепен и все-таки он проигрывал в сравнении с Яном Сиксом на стене. На портрете он казался старше: мудрость, решительность и какая-то грусть, которой он еще не знал, обостряли и одухотворяли его аристократическое лицо, не терявшее при этом своей светскости; одежда Яна, отличавшаяся в жизни лишь богатством и хорошим вкусом, приобрела на картине глубокую и величавую выразительность — плащ, перчатки, обязательная касторовая шляпа стали неотъемлемыми атрибутами одного из сильных мира сего, подобно тому как ряса или стихарь служат неотъемлемыми атрибутами духовного лица; жест был целеустремленным и уверенным — молодой человек натягивал перчатку не потому, что ему просто было пора выйти из дому, а потому что он отправлялся по какому-то важному делу. Выполнение не уступало в великолепии замыслу: затравленный, разоренный, опозоренный художник владел кистью еще уверенней, чем раньше. Поверхность холста представляла собой сплошное и сложное сплетение смелых, твердых, сверкающих мазков и блистательно дерзких изогнутых линий.

— Нравится он тебе, отец? — осведомилась Грета.

— Еще бы! Не нравиться он может только дураку.

Увы, Голландия кишела сейчас дураками, которые требовали, чтобы поверхность картины выглядела и казалась на ощупь гладкой, как оконное стекло.

— Я на нем в точности похож на себя, правда?

— Нет, еще не совсем, Ян, но со временем станешь похож. Портрет будет таким, как ты, или, вернее, ты будешь таким, как он, когда жизнь проведет тебя через многие испытания.

Какие это испытания — Тюльп не

знал, но был уверен: в жизни каждого человека должно быть хотя бы одно такое испытание. Впрочем, ему не хотелось отравлять подобной мыслью свежее утро и молодую любовь. Как человек он понимал, что всякое счастье преходяще; как врач отдавал себе отчет, как ужасающе беззащитна людская плоть; как бургомистр сознавал, что лучшие годы их республики уже позади и эти двое еще могут дожить до дня, когда армии католиков вновь застучат сапогами по давно нехоженым дюнам. Но зачем говорить об этом тем, кто молод?

— Работа над портретом была для Рембрандта настоящей отрадой, — сказал врач. — Это видно по тому, что у него получилось.

К чести своей, новобрачные не пожелали уйти от неприятной темы.

— Нас не было в городе почти два месяца, отец. Как у него сейчас дела? — спросила Грета, и беспокойство на ее лице показалось врачу особенно трогательным — обладательницы таких модных халатов редко бывают отзывчивыми.

— В общем, здоров. Быть может, немного похудел с тех пор как вы виделись с ним в последний раз, но в его положении это вполне естественно.

— Значит, катастрофы не избежать?

— Насколько я понимаю, нет. Отсрочить объявление его банкротом — вот и все, чего мне удалось добиться в городском совете. Ему предоставили еще месяц, чтобы он успел закончить полотна, над которыми сейчас работает, и собрать те небольшие суммы, которые ему задолжали заказчики, но после этого его имущество пойдет с торгов.

Вид у молодого человека стал такой же торжественный, хоть и не такой решительный, как на портрете.

— Уверен, что мы должны предпринять еще какие-то шаги, — сказал он, отстраняя блюдо с ветчиной, которое поднес к нему слуга в импозантной серой ливрее. — Если вы думаете, отец, что я могу быть чем-то полезен, я готов немедленно возвратиться в город.

— Что тут придумаешь, Ян? — Хотя аппетита у Тюльпа не было, он нарочно налегал на еду: это помогало не чувствовать себя виновным в том, что он испортил праздничный завтрак. — Я ходил к Тейсу, но там никаких надежд: он вынужден взыскать свои деньги, потому что сам попал в беду. Побывал я и в сиротском суде, но судьи отказались отменить приказ о прекращении выплат, и со своей точки зрения они совершенно правы: Рембрандт за несколько лет растратит наследство Титуса. Пытаться спасти его, раздобыв денег взаймы, — безнадежное дело: ему нужно слишком много. Пятнадцати тысяч флоринов — и то еле хватит. Я хотел обратиться к Хейгенсу, но Рембрандт слышать не желает об этом. Большой групповой портрет предвидится сейчас в городе всего один в Доме призрения для престарелых. Я предлагал заказать его Рембрандту, но ничего не вышло: по иронии судьбы, картина поручена бывшему его ученику Фердинанду Болу. Все его друзья — ты, Клемент де Йонге, молодой Брейнинг, тот, что служит в суде, даже бедняга Коппенол, который, как известно, небогат, уже заказали ему свои портреты и уплатили вперед. Но это — капля в море, ничтожная доля того, что нужно.

— Пятнадцать тысяч флоринов, — протянул Ян, печально глядя на букет роз, стоявший на столе в серебряной вазе. — Это слишком большая сумма, чтобы рисковать ею.

— При чем тут риск? — в голосе Тюльпа прозвучала нотка горечи: он подумал о тяжелых блюдах, расточительно выставленных на стол, о бесценном хрустале, о снующем взад и вперед слуге в ливрее, о зеленом отражении, которое декоративный сад и неиспользованные луга отбрасывали на белый потолок и сверкающий пол. — Давать ему взаймы бесполезно — он никогда не сумеет вернуть долг: работает он медленно и к тому же сейчас не в моде. Эти деньги нужно просто дать ему, их нужно рассматривать как подарок.