Рембрандт
Шрифт:
— Да, ваша милость, — ответила Хендрикье и вспыхнула: Рембрандт запретил ей употреблять это раболепное обращение в разговоре с кем бы то ни было. — Он в маленькой гостиной. Входите, пожалуйста.
Идя впереди гостя и освещая ему дорогу, Хендрикье все время чувствовала за спиной смущенный взгляд голубых глаз. Она не понимала, почему ей страшно, но ее снедала тревога, которую только усугубило поведение Рембрандта: увидев незнакомца, он вскочил с такой стремительностью, словно она ввела в комнату привидение.
— Добрый вечер! Очень рад
Волосатая рука, чуть дрожа, неуклюже разлила вино.
— Я понимаю, что выбрал неподходящее время для визита, — начал незнакомец, сдержанным кивком поблагодарив за бокал, граненую ножку которого он зажал в своих коротких пальцах. — Собственно говоря, я зашел случайно — был здесь по соседству и…
— Полно! Вы нам нисколько не помешали — мы коротали вечер одни.
— Как уже сказано, господин ван Рейн, я зашел случайно. Я вообще никогда не предполагал, что мне придется беспокоить вас. Но я уже несколько месяцев жду, что вы зайдете ко мне в контору и по крайней мере как-то объяснитесь.
— Я как раз собирался это сделать, господин Тейс. И если бы вы не заглянули ко мне, я до конца недели сам зашел бы к вам.
«Господин Тейс? — думала Хендрикье, спрятав под столом и судорожно сжимая холодные онемевшие руки. — Господин Тейс, владелец оплаченного лишь наполовину дома…».
— Но раз уж вы знаете, зачем я пришел, я с таким же успехом могу изложить дело и здесь. Вы должны мне крупную сумму, господин ван Рейн, а ведете себя так, словно за вами нет никакого долга. Вы ни разу не сделали взносов в счет основного капитала, а за последние восемь месяцев перестали даже платить проценты.
«Перестал платить проценты!..» — Сердце Хендрикье сжималось и трепетало так же отчаянно, как прошлым летом, когда ребенок отнимал у нее все силы.
— Самое меньшее, о чем я вынужден просить вас, — это уплатить мне проценты за последние восемь месяцев. Как вам известно, торговля идет сейчас плохо: меня, да и многих других, изрядно прижало. Далее, — на смуглых щеках гостя выступила краска, — вы купили этот дом целых четырнадцать лет назад, и, мне кажется, вам пора бы уже начать выплачивать основной капитал.
Одно мгновение на человека, которого так любила Хендрикье, было страшно смотреть: лицо у него побелело, покрылось пятнами, стало беззащитным и подавленным. Затем краска залила его до самой шеи, и оно посуровело. В глазах появился гордый стальной блеск.
— Что касается процентов, господин Тейс, то чек вы получите завтра же, — отрезал он. — Это моя оплошность — у меня просто было слишком много неотложных дел, и я позабыл…
— Конечно, конечно.
Сильное статное тело гостя заерзало на стуле: он всем своим видом протестовал против этой недостойной сцены. Он не какой-нибудь ростовщик,
— Что же до платежей в счет основного капитала, то, боюсь, мне придется еще немного повременить с ними. Скажем, пять-шесть месяцев. Я кое на что рассчитываю…
— Вот как? — Тейс поднял светлые глаза — взгляд у него, право же, и человечный и рассудительный — и посмотрел на своего должника. — Очень рад это слышать. Новый групповой портрет?
— Нет, господин Тейс. Нечто более заманчивое. Как раз сегодня утром я получил крупный заказ от итальянского коллекционера Руффо.
Коротко подстриженная седая голова снова опустилась, и голубые глаза уставились на пятнышки от вина, капнувшего на скатерть. Было совершенно очевидно, что громкое имя итальянца говорило господину Тейсу так же мало, как и Хендрикье.
— Думаю, что смогу подождать еще пять-шесть месяцев, — с легким вздохом согласился он. — Я полагался на ваше слово, когда продавал вам дом. Я ждал, полагаясь на него, все это время, хотя знал, что у вас были трудности, и подожду еще полгода, если могу рассчитывать на проценты.
При сложившихся обстоятельствах это был великодушный ответ, и Хендрикье просто не понимала, на что обижается Рембрандт и почему сжимаются его грубые кулаки. Наверно, потому, что он переносит благодеяния еще хуже, чем попреки: для него невыносимо, когда ему оказывают незаслуженную милость.
— Проценты, как я уже сказал, вы получите завтра утром, — повторил художник.
— Вот и прекрасно. — Господин Тейс, не поднимая глаз, выпил бокал за здоровье хозяина. — Это все, что я хотел знать. А теперь мне пора.
Гость уже готов был подняться, и Хендрикье потянулась за свечой, чтобы посветить ему, когда снова раздался стук — на этот раз громкий и веселый.
Хендрикье направилась к двери, подавляя вновь охвативший ее беспричинный страх: ей казалось, что на улице стоит что-то черное, безымянное, угрожающее, которое только и ждет, как бы поскорей ворваться в дом. Но это оказался всего-навсего господин Ливенс. Он был в шляпе, украшенной перьями, и от него несло винными парами.
— Ба, да вы тут еще не спите и веселитесь! Не так ли, Хендрикье? — воскликнул он.
— Во всяком случае, не спим, господин Ливенс.
— А где ваш муж? Как обычно, в маленькой гостиной?
С недавнего времени Ливенс стал именовать Рембрандта ее мужем, и Хендрикье никак не могла уразуметь, почему он это делает — по доброте душевной или для того, чтобы придать их отношениям известное подобие пристойности.
— Да, но у него гость.
— Я предполагал, что у него их сегодня целая дюжина. — Ливенс взял у Хендрикье подсвечник и, поддерживая ее под локоть, повел туда, откуда она пришла. — Я встретил в таверне Фабрициуса и Маса, узнал от них о замечательной новости и просто не мог вернуться домой, не заглянув к вам и не поздравив Рембрандта.