Рембрандт
Шрифт:
Негодование Хендрикье, в общем, не беспокоило его: он считал, что оно оправданно и даже придает известную остроту их отношениям. Иногда она заводила разговор о доме, который они снимут после второй распродажи, но Рембрандт не слушал ее: мысль о жизни в тесном, незнакомом и дешевом жилище, мысль о шуме, сумятице и попытках искусственно поднять себе настроение не приносила художнику ничего, кроме убеждения в своей полной неспособности снова начать жить так, как живут другие люди.
Писать после ужина было теперь невозможно: во-первых, к тому времени, когда Рембрандт возвращался к себе наверх, солнце уже заходило; во-вторых, самая легкая еда погружала его в тупую усталость — он
Поскольку мир сузился до пределов номера в гостинице, моделями Рембрандту служили те, кого он постоянно видел вокруг себя. Жена господина Схюмана, внимающая россказням капитана, чей корабль только что вернулся из Индии, превратилась в самаритянку, внимающую Иисусу у колодца; старый привратник, который, прислонясь головой к стене, дремлет в общем зале, стал святым Франциском, экстатически молящимся под большим деревом; мясник, отступающий перед хозяином гостиницы, который обвиняет его в том, что колбаса была несвежая, сделался святым Иеронимом в ту минуту, когда он потрясен небесным откровением.
Однажды вечером, когда художник сидел над гравировальной доской, в дверь постучали. Рембрандт удивился: было уже половина десятого — время слишком позднее для Хендрикье или Титуса. Более того, он смутился, потому что был не в том виде, в каком принимают посетителей: верхняя пуговица рубашки оторвалась, штаны были измяты и покрыты пятнами, и от него пахло потом — он не мылся уже несколько дней. Но стук повторился. Художник отодвинул гравировальную доску и пошел к дверям, вытирая ладони о бока. В глазах у него рябило от слишком долгого напряжения, и прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что человек, стоящий на пороге с протянутыми руками и торжественно сочувственным выражением на крупном гладком лице, — не кто иной, как Ян Ливенс.
Если среди катастроф минувшего года Рембрандт и вспоминал о былом сотоварище, то неизменно радовался, что Ливенс именно в этом году уехал путешествовать по Европе. О том, что путешественники возвращаются домой, он не задумывался, и поэтому пришел в крайнее раздражение, увидев Яна здесь, да еще в такую минуту, когда вид у хозяина неряшливый и глаза так покраснели, что гость, чего доброго, подумает, будто Рембрандт плакал. Оставалось одно из двух: захлопнуть дверь перед безупречно скорбным лицом Яна, что было немыслимо, или позволить пожалеть себя и принять протянутые руки.
— Давно вернулся, Ян? — фальшивым голосом осведомился Рембрандт, пожимая руки гостю с энергией, исключавшей какие бы то ни было проявления сочувствия.
— Сегодня днем. Меня еще качает — всю обратную дорогу в море штормило.
Ливенс последовал за хозяином, и комната впервые показалась Рембрандту тесной и жалкой. Куда положит Ян свою красивую черную шляпу с качающимися перьями? На каком из шатких стульев примостит свое объемистое тело?
— Я пришел бы и раньше, имей я представление о том, что случилось, но мне рассказали только вечером. Я поужинал, уложил мою бедную женушку в постель — она всю дорогу обратно ужасно страдала от морской болезни — и отправился в «Бочку» разузнать, нет ли каких-нибудь интересных
— Садись, Ян.
Рембрандт сдернул с единственного хорошего стула свой старый халат, изношенное и покрытое пятнами воспоминание о прежней роскоши, — и швырнул его на кровать.
— Ты не представляешь себе, как я был потрясен. Я ушам своим не поверил, — вздохнул Ливенс и сел, покачивая головой из стороны в сторону. — Какой ужас! Я решил, что немедленно должен навестить тебя.
— Благодарю. Ты очень любезен.
Рембрандт, пожалуй, пожалел бы о своей сухости, если б не чувствовал, что каждое адресованное ему слово заранее прорепетировано по дороге, и не представлял себе, как выглядело серьезное и широкое лицо Ливенса, когда «новости» впервые дошли до Яна.
— Неужели дела действительно так плохи, как мне рассказали?
Видимо, лучший способ покончить со всем этим — а Рембрандту, видит бог, хочется, чтобы все это кончилось, — сразу же сказать нечто такое, что исключает всякие дальнейшие разговоры.
— Да, — сердечно, чуть ли не радостно объявил он, садясь на стул и прислонясь влажной спиной к краю стола. — Так плохи, что дальше некуда.
— Серьезно?
— Совершенно серьезно. Все погибло — дом, коллекция, мои собственные полотна, мебель, драгоценности Хендрикье, все.
Гость вздрогнул, как испуганная лошадь, и провел рукой по волосам.
— Но так будет не всегда, — наставительно, словно делая выговор, сказал он. — Сейчас надо думать о будущем.
— А будущее — это вторая распродажа, которая, видимо, кончится такой же неудачей, как первая.
— И все же она даст кое-какие деньги, а с их помощью ты сможешь начать снова.
— Нет, вот уж здесь ты заблуждаешься. Если вторая распродажа пройдет так же, как первая, выручки не хватит даже на уплату кредиторам. — Рембрандт испытывал не стыд, а скорее некоторое удовольствие, сокрушая дешевый оптимизм Ливенса. — Жить мне придется на то, что я заработаю офортами: Клемент де Йонге уплатил мне вперед за серию в двадцать листов.
— А как же твоя милая жена и дети?
— Они живут у моих друзей-евреев.
— Вот как? — Мягкая белая рука вновь поднялась и пропутешествовала по волосам. — Я всегда говорил, что евреи — самый гостеприимный народ на свете. Но как только состоится распродажа, вы опять будете вместе, и это послужит вам всем большим утешением. Ты уже начал подыскивать дом?
— Нет. Еще нет.
Рембрандт просто не представлял себе, как он будет осматривать одну жалкую лачугу за другой, прикидывая, для чего и для кого может служить та или иная комната, и торгуясь из-за квартирной платы.
— Ну и напрасно, — сказал гость. — Пора бы уже за это приняться. Тебе же надо где-то давать уроки ученикам, а найти помещение для мастерской не так-то просто — комната должна быть и светлой и достаточно просторной.
Рембрандт подумал об учениках, которые останутся с ним, несмотря ни на что: несколько человек из них так преданы ему, что вернутся и после этого постыдного бесцельного перерыва. Но сумеет ли он сам вновь возвысить свой усталый голос и учить их принципам, несостоятельность которых доказана его нынешним положением? Удивительно, что он вообще может еще писать и даже пишет лучше, чем раньше. Художник покосился на мольберт, туда, где его суровый автопортрет выступал из тени, кольцом окружившей единственную тусклую лампу. «Да посмотри же на него, поговори о нем, оцени его и скажи мне об этом», — думал Рембрандт. Но он знал: в Амстердаме не найдется и десяти человек, способных оценить картину, и предположить, что Ян Ливенс относится к их числу, просто немыслимо.