Реквием
Шрифт:
– Ну, сидишь здесь в таком виде.
– Тебя это смущает? Извини. Ты просто не ассоциируешься у меня с сексом.
Пока она одевалась, Том вспомнил, как однажды в колледже они завалились в постель. Оба были пьяны. Оба мучились от несчастной любви и бросились в объятья друг друга в поисках утешения. Два дня они притворялись, что нашли наконец «настоящую любовь», но на третий признались друг другу, что ошиблись. Они вернулись к чисто дружеским отношениям, которым этот эпизод вроде бы не повредил, и впоследствии никогда не упоминали о своей минутной страсти.
Шерон появилась
– Ты, наверное, с ума сходишь без нее. Я даже не хочу об этом говорить. Но она была также и моим другом, Том. Она была мне другом.
– Хуже всего, когда просыпаешься. Каждое утро, проснувшись, вспоминаю, что с ней случилось. Каждое утро.
– Я понимаю, как это тяжело, Том. Но прошел уже год. Нужно жить дальше. И я не уверена, что ты поступил разумно, бросив работу. Это все же как-то организовывало твою жизнь.
Том ничего не ответил.
– Было что-то еще, из-за чего ты оставил школу?
Ему сразу вспомнился тот день, первый понедельник последнего семестра. Ощущение внутренней пустоты после Пасхи, только усиливающее постоянное чувство утраты Кейти. Взяв классный журнал, он направился в класс, к ученикам. На улице моросил дождь. Малыши с постными лицами разбредались по аудиториям. Когда он открыл дверь своего класса, его встретила необычная тишина. Он с наигранным оптимизмом выразил надежду, что они хорошо отдохнули на каникулах, и школьники в замешательстве забормотали что-то нечленораздельное. Он удивился их реакции, а затем понял, что они неотрывно смотрят на что-то за его спиной. Инстинкт заставил его очень медленно обернуться. Класс застыл: вот сейчас Том увидит то, что было написано на доске, когда они заходили. «Если дело только в том… – как сказал директор, – если дело только в том…»
– Даже не знаю, Шерон. Возможно.
В понедельник Том отнес пиджак Давида к портному. Яков Сарано был поразительно маленьким человечком – будь он еще на несколько сантиметров ниже, его можно было бы назвать карликом. Благодаря седым волосам, седым усам и очкам в массивной черной оправе в сочетании с тщедушной фигурой он выглядел как типичный еврейский портной. Его мастерская была завалена рулонами ткани. В витрине красовался манекен, утыканный булавками. Когда Том вошел, Яков печально улыбнулся.
– Меня прислал Давид Фельдберг вот с этим. Он просит вас перешить пиджак.
Улыбка исчезла с лица портного. Он вышел из-за прилавка, запер дверь на засов и спустил черные шторы на окне. Комнату теперь освещала только голая электрическая лампочка, висевшая на обгоревшем шнуре.
– Я слышал, Давид умирает?
– Умирает? Не думаю. Мне трудно оценить его состояние. Я просто выполняю его просьбу.
– Просьбу? – Портной разложил пиджак на столе.
– Когда я смогу получить его обратно?
– Через две минуты. – С этими словами Яков взял большие портновские ножницы и стал аккуратно отпарывать подкладку. – Я уже несколько лет не виделся с Давидом.
– Да? А я думал, что вы старые друзья.
– Правильно, молодой человек. Мы вместе были
Он сделал паузу, чтобы Том мог осознать всю степень богохульства.
– Что я мог сделать? Я был в отчаянии. Если бы я выполнил приказ, это было бы осквернением святыни. Если бы отказался – вы, возможно, не разговаривали бы со мной сейчас. Но Давид надоумил меня, как поступить.
Портной заканчивал работу, отпарывая подкладку у рукавов.
– «Сделай это, сшей ему жилет, – сказал он. – Поговори с рабби, пусть он поможет тебе найти в Торе все самые жуткие, самые действенные проклятия, и отметь эти места. Постарайся, чтобы жилет пришелся ему впору и ему хотелось бы все время носить его. Пришей самые страшные проклятия с внутренней стороны, около сердца, печени и легких. Сшей такой красивый жилет, какого у него никогда не было»… Среди нас был раввин, и он помог мне выбрать проклятия из пророка Исайи. О всевозможных бедствиях, болезнях, язвах и тому подобном. И я сшил прекрасный жилет. И капитан носил его. Носил! Ну вот, мы закончили.
Убрав пиджак в сторону, он разложил на столе подкладку лицевой стороной вниз. Стало видно, что с внутренней стороны к ней пришиты три прямоугольных куска пергамента, – пришиты очень аккуратно, так что они не коробились и были абсолютно незаметны. Самый крупный прямоугольник находился посередине, на спине пиджака, два других, поменьше, располагались на груди. Вместе они образовывали своеобразный триптих.
– Свитки, – догадался Том.
– Давид попросил меня зашить их в пиджак. Он сказал, что наступит день, когда пора будет извлечь их отсюда.
– Невероятно. – Том изучил швы. Рукопись была сшита в три отдельных листа так аккуратно, что нитки были практически незаметны. – Тонкая работа!
Текст был написан крайне необычно, строчки изгибались спиралью. Читать следовало, очевидно, от внешней окружности к середине, где буквы располагались очень тесно, буквально налезая друг на друга. Портной аккуратно сложил подкладку и завернул ее в тонкую оберточную бумагу.
– Ну вот, можете отнести это ему. Скажите ему, я пришью новую подкладку, и через несколько дней он может прислать за пиджаком.
Подойдя к окну, портной поднял шторы, затем отпер дверь. Том шагнул за порог, в солнечный свет.
– Могу я спросить, – сказал он, – что стало с тем капитаном из концентрационного лагеря?
– Не знаю, где он сдох, – ответил маленький портной, и глаза его кровожадно блеснули. – Могу только сказать, что не прошло и двух недель, как его послали на Восточный фронт.
Дверь за Томом неслышно закрылась. Он стоял, держа в руках шелковую подкладку в оберточной бумаге.