Реквием
Шрифт:
Пение невидимого муэдзина было нежным и воспаряло к небесам, словно его подхватывали восходящие потоки теплого воздуха. Том поднял голову. Над западной частью города висел огненно-красный шар.
«Аллау ак'бар… Ла илаа иль'Аллау…»
Том знал этот исламский символ веры. Это были первые слова, которые шепотом произносили на ухо мусульманским младенцам, и последние слова, которыми провожали умирающего в мир иной. С них начинался каждый день, и ими он заканчивался. «Бог велик… Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его». Сегодня при звуках пения муэдзина волоски на руках Тома поднялись дыбом,
Том гордился тем, что ему знакомы не только догмы христианской веры, но и другие великие религиозные учения. Однако, столкнувшись вплотную с исламом, он понял, что лишь самодовольно тешил себя мыслью, будто испытывает симпатию к другим религиям. В течение полутора тысяч лет, за исключением краткого периода под властью крестоносцев, этот город был мусульманским, и Тому почудилось, что голос муэдзина вдруг ужалил его, как внезапно развернувшаяся из клубка ядовитая змея.
В этот момент он испытывал одновременно и непонятное восхищение и чувство, что в него пытается проникнуть что-то чуждое. Он поспешил выйти за ворота, в Новый город, где обыденный шум уличного движения должен был расставить все по своим местам. Но на его пути возникло препятствие.
Чтобы попасть от дороги аль-Вад к Стене Плача, надо было пройти через контрольно-пропускной пункт с турникетом, где дежурили вооруженные израильские солдаты. Дорогу Тому преградила небольшая толпа, до него доносились взволнованные возгласы. Неожиданно какой-то мужской голос перерос в истошный вопль. Другие крики эхом отразились от каменных стен, а вслед за этим раздались два приглушенных выстрела.
Толпа отхлынула от турникета, как морская волна, и устремилась навстречу Тому. Один человек споткнулся и растянулся во весь рост в пыли. Бегущая толпа мешала Тому разглядеть, что происходит впереди. Неподалеку от него на землю хлопнулась дымовая шашка. Он застыл на месте, глядя на нее. Кто-то рявкнул ему что-то непонятное не то на иврите, не то на арабском. Молодой араб схватил его за руку:
– Газ! Не стой здесь! Слезоточивый газ!
Том, разинув рот, смотрел вслед уносившемуся парню, затем все-таки решил бежать вместе с остальными. Все кричали. Он услышал тяжелый удар где-то у себя за спиной – еще одна шашка со слезоточивым газом. Толпа неслась по аль-Вад. Ноги у Тома стали подкашиваться от страха. Когда несколько молодых людей отделились от основной группы и свернули в переулки между аль-Вад и Стеной, он последовал за ними, но быстро отстал. Затем он услышал позади топот. Его догонял израильский солдат. Том остановился. Солдат отпихнул его в сторону и помчался вслед за юнцами в направлении Храмовой горы.
Кто-то призывно махал ему из бокового переулка. Там было темно, и он не мог разобрать, чья загорелая рука машет ему так настойчиво. Решив, что в переулке безопаснее, Том свернул в него.
И тут же встал как вкопанный. Это была все та же арабская женщина. Руки, которыми она придерживала платье у горла, были высохшими и потрескавшимися, как древние свитки, однако глаза ярко сверкали даже под покрывалом. Она вытянула трясущуюся руку и указала на Стену. На камне была надпись, сделанная большими буквами:
Не успел Том прочитать надпись, как услышал позади громкий металлический щелчок. Оглянувшись, он увидел израильского солдата с автоматом, направленным прямо на его голову. Покрасневшее лицо солдата, искаженное яростью и страхом, застыло в уродливой гримасе. Он заорал что-то Тому, и не надо было переводчика, чтобы понять, что ему велят убираться отсюда подобру-поздорову. Солдат опять закричал на него, и Том побежал обратно, в сторону аль-Вад.
Солдаты были повсюду. Над улицей поднимались тонкие струйки грязно-белого дыма. Том хотел было вернуться к Дамасским воротам, но его остановили и направили в христианский квартал, а затем, вместе с другими туристами, к храму Гроба Господня. Оттуда он смог выбраться из Старого города через Яффские ворота.
Солдаты на стене лишились своей обычной невозмутимости и в полной боевой готовности столпились у бастионов, нацелив оружие на окружающую территорию.
Из-за чего разгорелись страсти, было неизвестно, но непосредственная опасность, похоже, миновала. На улицах за Яффскими воротами гудели возбужденные голоса. Незнакомые люди сбивались в кучки, чтобы выяснить, что произошло, и строили всевозможные домыслы. Воздух был насыщен слухами, как озоном после грозы. От жары и напряжения пульсировали стены и казалось, что небо над Иерусалимом выгнулось дугой.
Том прислонился к стене, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. Губы его шептали молитву вперемежку с ругательствами.
13
Они вновь собирались на вечеринку к тому самому учителю, в чьем доме познакомились. С тех пор прошло двенадцать лет, и их радушный хозяин давно отошел от преподавательской деятельности. Теперь он работал страховым агентом и носил парик. Однажды он напросился к Кейти и Тому в гости и явился с кожаным портфелем и дорогим ноутбуком, а после себя оставил распечатку договора о страховании и приглашение на вечеринку. Кейти с энтузиазмом приняла приглашение, а от страховки отказалась. Том предлагал сделать наоборот, но Кейти настояла на своем.
Том задумчиво наблюдал за тем, как она подкрашивает губы перед зеркалом и втискивается в облегающее черное платье. Он вновь увидел умопомрачительные бедра, обтянутые легкой тканью, некогда заставившие его сердце замереть. Он спрашивал себя, почему они больше не пробуждают в нем былых желаний.
– Коротковато, – заметил он.
– Да ну? Совсем негодится?
– Нет-нет, все в порядке. – Он пожалел о сказанном. Слишком легко было теперь поколебать ее уверенность в себе.
Они надеялись встретить на вечеринке множество старых друзей, но почти все гости оказались незнакомыми. Только музыка была та же – более чем десятилетней давности. Том подумал, что музыканты теперь, наверное, тоже носят парики. В доме было не протолкнуться. Хозяин сразу же начал приударять за Кейти. Том отправился на кухню в поисках холодного пива. Там разглагольствовал какой-то сильно поддатый тип свирепого вида с огромными, желтыми от никотина усами в пивной пене. Он держал речь перед гремя другими гостями, внимавшими ему с угрюмым вниманием.