Шрифт:
Annotation
Тушинский Николай Александрович
Тушинский Николай Александрович
Рекорд
Рекорд
День близился к концу, небо потемнело, и стал накрапывать мелкий холодный дождь. На наблюдательном пункте, расположенном на крыше котельной, было тихо, и только резкие порывы ветра колебали рваные края кровельной жести, которая, изгибаясь, протяжно скрипела. Поначалу казалось, что этот скрежет способен свести с ума, но через несколько часов уши привыкли, и я
Я примостился с краю расстеленной поверх кровли плащ-палатки и взял в руки тяжелый трофейный бинокль. Немного повозившись, настроил резкость и стал рассматривать позиции противника. Там, куда указал мне старшина разведроты Юсупов, можно было различить край строящегося блиндажа - он вплотную прилегал к остову стены сгоревшего склада и не был виден невооруженным глазом. Слева над местностью возвышалась элеваторная башня, которую мы трижды за последние две недели пытались отбить у противника. Всякий раз, когда она уже оказывалась в наших руках, немцы прицельным минометным огнем с ближних позиций, оборудованных за складами, выбивали оттуда нашу пехоту. Было ясно, что без массированной артподготовки нам вряд ли удастся здесь закрепиться.
Внезапно откуда-то снизу послышался хруст. Я насторожился и, отложив бинокль, посмотрел на Юсупова. Когда звук повторился, он прищурился и коротко кивнул мне. Синхронно, словно по команде, мы отползли от края крыши и приготовились. Я вскинул немецкий автомат, а старшина вынул из-за пояса ручную гранату. Мы застыли в немом порыве, напряженно вслушиваясь в протяжный гул холодного ветра и считая удары участившегося пульса. С минуту ничего не происходило. Ожидание показалось вечностью, за которую можно было припомнить всю свою жизнь. Потом внизу, на первом этаже, послышался приглушенный голос Коробкова. Он старался говорить как можно тише, но было понятно, что он буквально кипит от негодования. Мы стрелой рванулись по перекрытиям. Добежав до лестницы, в несколько прыжков преодолели ее и оказались внизу. Там, неподалеку от входа, стояли Коробков и Емельянов со взведенными ППШ на перевес, глядя на какого-то человека с высоко понятыми руками. На нем была солдатская телогрейка и стеганые штаны, до того выпачканные пылью и кирпичной крошкой, что приобрели серо-коричневый оттенок и сливались со стенами.
– Кто такой?
– сквозь зубы процедил Коробков, подходя вплотную и подвигая ствол автомата к лицу неизвестного. Пароля у нас не было, так как кроме нас на наблюдательной позиции никого быть не могло.
– Сержант Смирнов, рота связи 11 полка, - скороговоркой выпалил тот, еще выше поднимая руки.
– Почему без предварительного оповещения оказались на наблюдательном пункте?
– вмешался в разговор я.
– Срочное донесение, - вымолвил сержант.
– Вам велено незамедлительно прибыть в расположение штаба дивизии.
– Чей приказ?
– с подозрением поинтересовался Коробков.
– Командир разведывательного батальона, капитан Фролов Андрей Макарович, - так же быстро и без запинки отчеканил вестовой.
Услышав имя своего непосредственного начальника, я несколько расслабился. Тут Юсупов вышел вперед и жестом предложил Коробкову опустить оружие.
– Знаю я его - у Болдырева в роте служит, просто рожа вся в грязи, сразу и не поймешь, кто такой.
Мои разведчики заметно успокоились и отошли в сторону. На переднем крае, на ничейной земле, где через несколько сот метров начинаются позиции противника, мы доведены до высшей степени напряжения и потому опасны даже для своих. Поняв, что его признали, посыльный, опустил руки и попросил разрешения выйти из здания. Я утвердительно кивнул, жестом велев Коробкову следовать за ним. Вестовой вышел в сопровождении Коробкова, но через минуту оба вернулись. Посыльный нес карабин, благоразумно оставленный им снаружи, перед тем как войти в здание, где находились разведчики.
За пару минут мы убрали следы своего пребывания и были готовы выдвигаться. Обычно на наблюдательный пункт мы приходили задолго до рассвета, а уходили ближе к полуночи, что позволяло перемещаться по открытой местности под покровом тьмы. Теперь же, пока не стемнеет, нам придется по-пластунски проползти с полкилометра, чтобы добраться от котельной до переднего предполья нашей линии фронта.
Первым послали вестового: раз добрался сюда, доберется и обратно. Он широко улыбнулся, обнаружив отсутствие верхнего переднего зуба, закинул за плечи карабин и резво пополз вперед, смешно виляя задом. Юсупов сплюнул, обмотал оптический прицел винтовки портянкой, чтобы не повредить его о камни, и пополз следом за связистом. Дальше пошли все остальные, я замыкал движение группы. Мы ползли по обожжённой земле и кирпичной крошке, от выступа к выступу, от воронки
Когда мы, наконец, приблизились к нашим позициям, стало смеркаться. Короткими перебежками по-одному запрыгнули в передовые окопы, где уже ждали ребята из роты охранения. Они были предупреждены о нашем преждевременном возвращении, пароль не спрашивали и, дождавшись пока мы все соберемся, повели нас вглубь паутины наших траншей. За окопами второй линии стояли два полуразрушенных барака, выбеленных известью. У одного из них дежурил командирский Виллис с выключенными фарами. Мои бойцы присвистнули, впечатленные столь торжественным приемом. "Видно, сильно мы кому-то понадобились", - еле слышно пробурчал Коробков. По тону я понял, что и он встревожен внезапным вниманием руководства к нашей группе. Как показывал опыт, такая спешка у командования возникает тогда, когда надо на кого-то переложить ответственность или за что-то наказать.
Шофер Виллиса, одетый, как штабист, курил, развалившись на переднем сиденье. При нашем приближении он щелчком отшвырнул окурок, поправил сползшую на бок фуражку и вылез из машины нам навстречу. Он был офицером, но под надетым поверх гимнастерки плащом не было видно знаков различия. Он обратился к нам звучным, хорошо поставленным, будто у конферансье, голосом: "Лейтенант Спицын?" После некоторой паузы, я отозвался: "Прибыл по приказанию". Он не дал мне договорить и быстро произнес: "Садитесь скорее в машину, вас с группой нужно срочно доставить в штаб". Мы с Юсуповым многозначительно переглянулись: во взгляде старшины читался тот же вопрос, что и я задавал сам себе, пока мы ползли к переднему краю. Бойцы боком устроились на заднем сидении, кроме связиста, которой, пожелав нам удачи, поспешил в расположение своей роты. Я сел справа от офицера, машина тронулась, и запахло выхлопными газами. Вскоре к этому примешался запах солдатской махорки: ребята, пользуясь передышкой, дружно закурили. Ехали молча, держа курс в глубь расположения наших войск. Я украдкой поглядывал на шофера: он и правда был похож на ведущего эстрадных концертов: зачесанные на пробор волосы, маленькие черные усики и сильный запах лавандового одеколона. Так и подмывало спросить, не работал ли он до войны в каком-нибудь московском театре, но я сдержался. Он пару раз закуривал прямо на ходу, одной рукой деловито крутя руль и резко дергая рычаг коробки. Машину сильно трясло на ухабах, иногда приходилось хвататься за край кресла, чтобы не вылететь на очередном вираже.
Пока мы ехали, стало темно. Мимо проплывали сильно пострадавшие от бомбёжки цеха кирпичного завода. Слева сиротливо торчала одинокая печная труба - все, что уцелело от сгоревшей дотла деревянной хаты. Вдруг резко захотелось спать: я зевнул в кулак и помотал головой, чтобы взбодриться. Дорога петляла, уводя все дальше к пригородам, позади остались руины городских строений, и началась жидкая лесополоса. За ней были видны деревянные дома, часть из которых выгорела еще при первом штурме, а часть уцелела и теперь использовалась для размещения штабов и командного состава дивизии, так как сюда не доставали немецкие минометы. На одном из поворотов дорогу нам преградил выросший, словно из-под земли, патруль. Пятеро дюжих автоматчиков выскочили из густых зарослей бузины и потребовали остановить машину. Наш шофер сбавил ход и медленно подкатил к патрульным, затормозив в метре от того места, где они стояли. Затем неторопливо извлек из-за пазухи бумагу и, аккуратно развернув ее, многозначительно протянул старшему. Тот вышел вперед и зажёг перед собой фонарь. Сначала он внимательно изучил содержание бумаги, потом осветил фонарем всех сидевших в машине.
– Кто такие?
– поинтересовался он довольно грозно.
– Старший лейтенант Кравченко из штаба дивизии, со мной разведгруппа лейтенанта Спицына. Срочно велено явиться в расположение штаба по приказу полковника Стародубцева, - уверенным голосом, немного нараспев ответил наш шофер.
Патрульный вернул бумагу, козырнул и отошел в сторону, пропуская машину. Автомобиль сорвался с места, оставив за собой шлейф сизого дыма. Прошло еще минут десять, и мы на полном ходу подкатили к пункту назначения. Штаб находился в длинном трехэтажном здании, где до войны располагалось техническое училище. Вокруг царило непонятное оживление: несмотря на поздний час, во дворе было много народу, туда-сюда деловито сновали штабные офицеры, подъезжали машины, из которых выскакивали командиры и тут же пропадали в раскрытых дверях. Наш шофер лейтенант Кравченко притормозил возле самого входа и, заглушив мотор, вприпрыжку побежал внутрь, сделав знак следовать за ним. Мы вошли в штабное помещение, доложив о прибытии дежурному офицеру. Тот исчез, затворив за собой дверь. Через пару минут нам навстречу вышла целая делегация. Помимо комдива Стародубцева и начальника разведбата Фролова, там был еще незнакомый мне высокий подполковник, а последним вышел энергичной походкой замполит дивизии Василий Владимирович Хорин.