Рекорд
Шрифт:
Когда мы вышли из приютившей нас на ночь хаты и пошли вдоль местами выломанной деревянной изгороди, внезапно подул холодный северный ветер. Он согнул верхушки молодых неокрепших берез, словно пытаясь одним усилием прижать их к самой земле. Порывы ветра подхватили и понесли по дороге измятый газетный лист, причудливо извивавшийся, крутясь вокруг своей оси. Наконец, словно утомившись игрой, ветер подбросил бумагу высоко вверх, где другой поток подхватил ее и унес за пределы моего обзора.
Юсупов по всегдашнему своему обыкновению что-то напевал себе под нос, Коробков же был как никогда мрачен и молчалив: за все время, пока мы собирались, он не проронил ни единого слова. Сквозь серовато-белесый полог туч прорезалось бледное утреннее солнце. Мы срезали путь, пройдя через заросший бурьяном пустырь, и голенища сапог заблестели от холодной
– Ну, здорово, бойцы, - как своих поприветствовал нас комбат.
– Здравья желаем, товарищ майор, прибыли по поручению штаба дивизии для проведения разведывательного мероприятия, - ответствовал я.
– Знаю, знаю, лейтенант, зачем вы здесь, проходите - не стоять же нам в проходе, целую вечность.
С этими словами комбат провел нас в темные недра своего низкого закопченного блиндажа.
– Михалыч, наведи-ка нам чаю пока!
– бросил Лукин от входа одному из своих замов, сидевшему тут же на снарядном ящике и брившемуся опасным лезвием, глядя на себя в трехгранный осколок битого зеркала. Тот тут же вскочил, будто ужаленный, отер грязным полотенцем мыльную пену и исчез в глубине землянки.
Комбат указал нам на лавку в углу, а сам устроился напротив, заняв освободившийся снарядный ящик. Откуда-то в его узловатых, словно ивовые корни, пальцах появился подробный план местности. Он раскрыл его и перевернул низом в мою сторону.
– Гляди, лейтенант, вот железнодорожный мост: он тебе как ориентир; слева жилые дыма, справа начинаются постройки, относящиеся к ремонтной станции. Сейчас там несколько наших пулеметных точек, но немцы постоянно норовят выбить оттуда мою пехоту. Их позиции вот здесь, в полуразрушенных многоэтажках, которые смотрят на станцию с северо-запада. Фрицы хотят вернуть мост, а нам нужен плацдарм за ним, и пока многоэтажки у них в руках, мы дальше за реку не пройдем. Сейчас сил на серьезную атаку нет ни у кого, но ясно, как день, что если где и начнется, то это будет непременно тракторная станция...
Я понятливо кивнул в ответ на его вопрошающий взгляд, а он, удостоверившись, что мне все ясно, заключил:
– Сейчас я схожу за Кривоносовым, попьете чаю на дорожку и будете выдвигаться.
Он резко встал и вышел из блиндажа. Пока его не было, его зам принес самовар и разлил по кружкам горячий, дымящийся чай. Мы взяли каждый по кружке, и, довольные радушным приемом Лукина, слегка повеселели. Юсупов хотел было занять нас очередной байкой о своей предвоенной одесской жизни, одной из тех, что он всегда травил перед выходом на серьезные задания, но в этот момент из под брезентового полога показалась высокая фигура, одетая в полковничью шинель. Это был Кривоносов - высокий, почти богатырского телосложения, с черными, как смоль, волосами и прямыми, как будто сложенными из кирпичиков, чертами лица. Войдя, он молча козырнул нам, а я, признаться, даже слегка растерялся, не зная, как его приветствовать. Мои разведчики дружно подскочили и отдали ему честь, видимо, в замешательстве от его грозного вида и полковничьей формы.
– На, Александр Григорьевич, хлебни на дорожку чайку.
– Не хочу, - отвечал тот, стоя к нему в пол оборота.
Лукин печально посмотрел на высокую фигуру, потом заглянул в кружку, которую держал в руках, тяжело вздохнул и сказал:
– Это группа лейтенанта Спицына. Будете сегодня вместе выполнять боевое задание. Все командование лежит на лейтенанте, ему ты подчиняешься полностью, понял?
– Так точно, понял, - хмуро пробурчал Кривоносов.
– И смотри, без фокусов, чтобы там ни было, понял?
– на этот раз строго сказал комбат.
Кривоносов выпрямился, едва не задев макушкой головы низкий потолок, и уже совсем другим голосом выпалил на одном дыхании:
– Есть, товарищ майор!
– Вот так-то, - удовлетворённо резюмировал Лукин и обратился ко мне:
– Пока твои бойцы чай допивают, пойдем-ка перекурим.
С этими словами он повел меня наружу. Там, в траншее, комбат достал расшитый бисером кисет с махоркой и сказал очень серьезным тоном:
– Держите ухо востро. Дело серьезное, на контроле у замполита дивизии, и шутить никто не будет.
Потом он смачно затянулся короткой самокруткой, мастерски скатанной буквально за несколько секунд. Я поднял бровь и спросил:
– Вы это насчет Кривоносова?
– Я это тебе в целом говорю, о ситуации. С Александром я общался вчера, все ему разъяснил подробно, думаю, он меня понял.
– А товарищ Скворцова? Где она будет находиться?
– поинтересовался я.
– За нее не беспокойся, она на месте будет. Ну, а где именно, тебе того знать не положено. Знаю только, что на позицию она ушла еще до рассвета.
Лукин закашлялся, сплюнул и отбросил недокуренную самокрутку за бруствер.
– Ладно, пойдем, лейтенант, пора вам уже.
Мы вернулись в блиндаж, и я дал бойцам знак, что мы выдвигаемся. Кривоносов все так же стоял у стены. Он был невероятно напряжен и с видимым нетерпением ждал, когда мы отправимся. Лукин взялся лично проводить нас до замаскированного навеса, под которым стоял Виллис.
– Вот вам и машина нашлась, - с улыбкой сказал майор.
– Но смотрите у меня, чтоб с возвратом!
– добавил он, видимо, желая, чтобы фраза прозвучала по-отечески строго, но вышло почему-то довольно грустно. Майора выдавали глаза: они глядели задумчиво и печально, избегая смотреть нам прямо в лицо. Под конец он по очереди крепко пожал руки всем четверым и коротко бросил: "Езжайте!"
Коробков, который до войны работал в совхозе комбайнером, присел за руль, рядом с ним Юсупов со взведенным ППШ на перевес, а мы с Кривоносовым разместились сзади. Ехать было недалеко, сложность составлял только открытый участок местности на подъезде к машинно-тракторной станции, который немцы простреливали из минометов. Его нужно было проскочить как можно быстрее, чтобы они не засекли нас и не накрыли минами. Я напомнил об этом Коробкову, он кивнул и еще крепче стиснул рулевое колесо. Солнце ненадолго показалось сквозь серую пелену облаков, заставив меня слегка сощурится и надвинуть на лоб козырек фуражки. Ехали небыстро, дороги почти не было, приходилось все время петлять, объезжая глубокие воронки, оставленные авиационными бомбами.
Наконец, мы выехали на пустырь, в конце которого виднелись длинные корпуса МТС. Я хлопнул Коробкова по плечу, давая понять, чтобы он гнал что есть мочи. Мотор взревел, и машина рванула вперед, набирая скорость. Нас отчаянно подбрасывало на колдобинах, и я думал только о том, как бы не перевернуться. Однако Коробков достойно справлялся с управлением, ловко маневрируя между воронками и пропуская меж колес мелкие ямы. Тряска была неистовая, и я ждал, что вот-вот кто-нибудь из нас выпадет и кубарем покатится по земле. Но вот мы подъехали к кирпичным корпусам. Не сбавляя скорости, Коробков направил машину по узкому проезду между одноэтажными строениями. Тут путь нам преградила куча битого камня, обвалившегося со стен после обстрела. Машина с размаху ударилась об нее передним бампером, раздался протяжный скрежет царапавшего по днищу кирпича. С трудом продравшись сквозь препятствия, мы въехали во внутренний двор МТС.