Развод. Бумерангом по самые я...
Шрифт:
Той самой, в которую лично я не верю, в отличие от инстинктов, особенно материнских.
Материнский инстинкт, это когда ты встаешь ночью, чтобы проверить близняшек, кладешь ладонь на лоб дочки и чувствуешь, как та горит.
Когда с первого взгляда понимаешь, что эта девочка с сыном ненадолго и вообще, она с ним только чтоб позлить своего бывшего парня. И что скоро кому-то разобьют сердце.
Когда берешь телефон в руки за секунду до того как твой ребенок тебе звонит и по одному молчанию понимаешь – что-то
Когда едешь в больницу, хотя все тебя отговаривают от этого. Поздно уже, да и зачем? С врачом поговорила, все возможные благодарности за наших мальчиков раздала в конвертах, от гостинцев у ребят тумбы лопаются. Чувствуют себя мои дурни уже отлично, Борю уже выписали, а Тимофея не уже, но вот-вот. Сам он, довольный глупой проделкой, постоянно звонит мне и мелет всякую ерунду. Сам не отдыхает, и меня отвлекает, но я всякий раз с радостью откладываю работу, чтобы снова услышать голос пасынка.
Иными словами и логика, и аргументы, и здравый смысл говорили, что ехать не нужно.
А материнский инстинкт вопил об обратном!
И хоть я делала вид, что все в порядке, но Влад сразу понял – со мной что-то не так.
– Если так волнуешься, давай съездим и проведаем.
– А смысл? Его завтра утром выпишут, да и часы посещения вот-вот закончатся, мы будем больше в пробке стоять, - я говорила ровно то, что слышала сегодня и от Риты, и от Ирочки, и от себя самой.
Говорила и не верила. Не поверил и Яшин.
Он легко коснулся рукой подбородка, позвернул меня к себе.
– Смысл в том, что тебе просто этого хочется. Поехали.
Вот так, вместо тысячи слов, просто взял и отвез. Я была счастлива! Изредка бросала косые взгляды в сторону водительского кресла, отмечая, как ловко Яшин лавирует между машин, чтобы успеть прорваться за последнюю секунду светофора. Он вел лихо, даже опасно, но до того уверенно, что я быстро отключила свой внутренний навигатор.
Пускай! Тем более, что непонятное чувство под ложечкой гнало меня тоже, все время приговаривая: «Быстрей, быстрей!»
По больнице я уже не шла, а летела, цокая тонкими каблуками по старому паркету.
На пути мне попалась старушка в халате, любимая санитарка Тимохи. Она бросилась нам наперерез и стала что-то рассказывать. Я едва ее слушала ее, подгоняемая чувством тревоги, вырвалась вперед, и добежала до нужной двери.
А потом…
Не знаю…
Потом я сошла с ума.
От боли. От ужаса. От обиды. От непонимания, как мы к этому пришли, и что нам делать дальше. Потому что эта веселая игра в «добей бывшего, чтобы он пожалел, какую цацу потерял» зашла слишком далеко, и теперь наш развод касается не нас с Владленом, а наших детей. Всех троих.
Полины, которая делает вид, что уже выросла и даже не пишет мне.
Яны, которая как обычно, переживает, что сделала что-то неправильно и звонит мне, но я не нахожу в себе
Тимофея. Которого вот-вот ударит Владлен. Снова.
– Если ты хоть пальцем тронешь моего сына, я тебя уничтожу, Владлен.
Голос звучит на удивление ровно, хотя все внутри меня бурлит и взрывается от ярости и злости.
На мужа, который все это заварил, но больше на себя, за то, что не остановила его вовремя.
Владлен нависает над Тимофеем. Рука занесена для удара, глаза красные от лопнувших в них сосудов, и горят безумным блеском. В пасынке почти 180 роста, но на фоне Казанского он выглядит подростком.
И с таким же подростковым безумием, хрипит, глядя прямо на отца:
– Ну, давай, бать. Бей посильней, а иначе как ты почувствуешь себя мужиком?
От этих слов лицо Владлена исказилось еще страшнее. Я кинулась вперед, не чувствуя пола под ногами. В этот момент мне было не страшно, а больно, что мы довели наш развод до такой точки, из которой уже нет пути назад. Не к примирению, а хотя бы к хорошему отношению между близкими когда-то людьми.
А еще мне страшно за то, что если сейчас Владлен что-то сделает с сыном, то я… я не буду разбираться, не буду пытаться решить дело в суде, я… его просто убью…
Стараюсь успокоиться, потому что в таком состоянии как сейчас, могу сделать только хуже.
– Опусти руки, Владлен. Пожалуйста. Давай не будем усугублять, потому что если ты сейчас ударишь Тимофея… я за себя не ручаюсь.
– Карина, не лезь, - пыхтит Казанский, - я воспитываю сына. Учу уважению к старшим.
– Воспитываешь? Владлен, о каком воспитании речь? Посмотри на себя, на кого ты похож? Ты ведь не такой человек, ты никогда таким не был! Умоляю тебя – очнись уже наконец!
– А может это настоящий я, Карина? Не думала об этом?
Я выдыхаю, видя, как пальцы Владлена разжимаются. Футболка Тима выскальзывает из них и сам он отшатывается в сторону. Судя по лицу сына, тот тоже не совсем в порядке. Адреналин еще шарашит в них обоих.
Поворачиваюсь в сторону Влада, он как обычно спокоен. Стоит в проеме, облокотившись плечом о дверной косяк и, кивает головой в сторону Казанского, мол, добивай павшего. Яшин прав. Муж сейчас выглядит настолько жалко, будто и сам понимает, что проиграл.
– Владлен, - подхожу, кладу руки ему на плечи, - пожалуйста, перестань уничтожать нас. Я предлагаю тебе разойтись мирно, никто из нас двоих не останется в обиде. Нам есть что делить, и я согласна делать это. Но делить честно и по справедливости.
Владлен смотрит на меня с высоты почти двух метров роста. Огромный, но жалкий, как кит, болтающийся на мели.
– Какая на хер справедливость, Карина?! О какой справедливости ты говоришь? Ты все у меня забрала! Сына! Уважение коллег! Дом! Графа! Школу! А теперь вот, ресторан!