Разушенный мальчик

Роуз К. В.

— Я не говорю, что она такая. Но у нее было много травм за короткий промежуток времени, и…

— Не говори со мной о травме. И я, и она знаем, что такое травма. Мы родились в гребаной травме, Николас, — я смотрю на ожоги от сигарет на его руке, видимые в свете фонарей с крыльца, и вижу, как мускулы напрягаются вдоль его челюсти. — Тебе, может быть, и тяжело, но нам? Мне и Сид? То, через что мы прошли, делает ад похожим на гребаный Диснейленд, — я поворачиваюсь к нему спиной и чувствую, как моя рука дрожит в кармане. Ярость снова и снова охватывает меня, и мне приходится сдерживать ее, пока

я не сломал Николасу его гребаную шею. — Она не сумасшедшая. Если она сказала, что видела кого-то, значит, блядь, она кого-то видела. И ты их пропустил.

Я направляюсь к двери, отчаянно желая быть рядом с ней. Прикоснуться к ней. Обнять ее. Если она позволит, трахнуть ее.

— А что насчет тебя? — тихо спрашивает Николас у меня за спиной. — Ты кого-нибудь видел?

Я сжимаю челюсть и на секунду закрываю глаза. Мне не нужно отвечать ему, я открываю раздвижную стеклянную дверь и вхожу внутрь. Но прежде чем я успеваю захлопнуть ее, он снова заговаривает.

— Может быть, она не представляла себе этого, но если нет… — он делает вдох, и я напрягаюсь, вихрь гнева и боли проносится сквозь меня. — Ты ведь знаешь, что скоро Игнис? Ты знаешь, что он не собирается выпускать ее из этого? По-своему, он тоже хочет обезопасить ее.

Я игнорирую его последнее предложение, потому что оно вызывает у меня желание пристрелить его, но вот так, с названием одной из многих гребаных церемоний, которые проводят эти идиоты, все те воспоминания, на которых я так стараюсь не зацикливаться, нахлынули на меня, почти искалечив меня. Моя рука яростно трясется в кармане, и я хочу, блядь, отрезать ее. Разорвать на части любую часть меня, которая связана с ними.

Я не могу дождаться момента, когда мои руки окажутся на шее Люцифера Маликова, и я смогу отплатить ему за все, что он когда-либо сделал со мной. За все, чему он позволил случиться. Как он забрал ее у меня.

— Он умрет до этого, — отвечаю я Николасу. — А после этого? Мы, блядь, оставим это место.

Я захлопываю за собой дверь и направляюсь в дом, чтобы найти единственную девушку, которую я когда-либо любил. Ту, чье сердце мне придется разбить, когда я вонжу нож в гребаный мозг ее мужа.

Я наблюдаю за тем, как она спит через щель в двери, удивляясь, как она могла так быстро уснуть после того, как ее преследовали по лесу.

Должно быть, она измучена.

А может, она просто привыкла к монстрам.

В комнате горит мягкий голубой свет от ночника, который я ей купил, и я вижу ее руку, закинутую за бровь, наблюдаю, как медленно разжимаются ее пальцы. Я вижу Х на ее ладони.

Я напрягаюсь, скрежещу зубами, глядя на него, видимый в тусклом свете над головой. Коагула.

Чушь собачья.

Он ее даже толком не знает, а уже пытался ею завладеть. Принудительный

брак, но где он был, когда она была в Калифорнии? Где он, блядь, был, когда мы оба голодали, нами пренебрегали, с каждым днем все больше погружаясь в нищету и бедность из-за его дерьмового отца?

И моего.

Но

я отказываюсь думать, что Лазарь Маликов имеет ко мне какое-то отношение.

У меня нет отца.

И никогда не было.

Но я и Сид?

Мы всегда были друг у друга.

Мама приносит ее в дом, воркует с ней, улыбается и качает ее на руках. Я сижу на липком полу кухни.

Раздается стук в дверь.

Мамины глаза находят мои. Я не знаю, что она видит, когда смотрит на меня, но она кажется нервной. Она всегда нервничала рядом со мной.

— Все в порядке, Джейми. Мама сейчас вернется, хорошо? — она приседает, ее длинные темные волосы падают на одно плечо, когда она усаживает сероглазую малышку. Стук становится громче. — Я люблю тебя, Джейми. Мамочка любит тебя.

Я хватаю свою красную пожарную машину. У нее не хватает колеса, но мне все равно. Мне всегда нравились сломанные вещи. У плюшевого медведя, которого мама подарила мне на Рождество, не хватает глаза. Мама сказала, что может его починить. Я оторвал второй глаз и выбросил блестящий, гладкий пластик в мусорное ведро. Плюшевые игрушки я тоже предпочитаю сломанные.

Малышка со странными глазами ползет ко мне так быстро, как только может. У нее каштановые волосы до плеч. Кожа у нее не такая загорелая, как у меня. Это потому, что мама разрешает мне часто играть на улице, на заднем дворе, с маленьким пластиковым бассейном. Он должен быть песочницей. Один из маминых друзей сказал мне об этом, прежде чем выгнать меня из дома. По форме он похож на черепаху.

Но мама говорит, что это бассейн, а я все равно предпочитаю воду.

Я слышу мамин голос у входной двери. Мужчина отвечает ей глубоким голосом.

Ребенок хватает мой грузовик. Я дергаю его назад. Она бьется об мое лицо. Это заставляет меня смеяться.

Мама плачет.

Мужчина кричит.

Ребенок заползает ко мне на колени. Мы оба держим грузовик, но я не трогаю ее руками.

Мама издает звук, похожий на тот, что я издавал, когда прыгал со сложенной стиральной машины и сломал ногу.

Это так громко.

У меня болит сердце, и я не знаю почему.

Я потираю грудь.

Дверь захлопывается. Мама все еще плачет.

Ребенок смотрит на меня. Ее глаза серебряные, как пятак.

Она гладит меня по щеке.

Я трогаю ее волосы.

Она целует мое лицо.

Мама все еще плачет.