Разушенный мальчик

Роуз К. В.

— Ты видел что-нибудь на камерах? — спрашивает она, рассеянно вытирая нос. Ее хриплый голос такой чертовски чувственный, что это возбуждает само по себе.

Я провожу рукой по мокрым волосам, затем сую их обратно в карман, пересекая каменный пол гостиной, чтобы встать перед ней.

Она отшатывается назад от моего приближения, и я закатываю глаза, сажусь на черный кофейный столик и слышу, как он стонет подо мной.

— Нет, — говорю я ей, затем поворачиваю голову к окну. Из него открывается вид на бассейн, который сейчас заливает дождь, а за ним —

лес, окружающий этот дом. Все еще в Александрии, но вдали от центра города, это идеальное место для укрытия.

Идеальное, за исключением того, что Сид Рейн — цель многих влиятельных людей, и если она не научится слушаться меня, ее убьют.

Если она это сделает, мне больше не для чего будет жить. Однажды я сказал ей, что не смогу жить без нее. Она даже не представляет, как сильно я это чувствовал.

— Они все еще ищут.

Мои люди, включая Николаса, там с фонариками, основательно промокшие. Я плачу им достаточно, чтобы это того стоило.

Мои глаза встречаются с глазами Сид, когда она зажимает губу между зубами, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать. Три недели она была здесь, и три недели я пытался дать ей свободу.

Но я ни с кем не спал с тех пор, как бросил Бруклин ради Сид, и моя рука уже не выдерживает.

Она нужна мне. Она всегда была мне нужна, и она была у меня во всех отношениях, кроме одного. Почти, но это не считается. И вспоминая ту ночь, когда я заставил его смотреть… Я чувствую, как на меня накатывает волна тошноты, но я отталкиваю ее. Прочь.

Мои глаза находят ее сухую хлопковую майку под полотенцем, ее черные шорты для сна и босые ноги, ногти на ногах без лака. Мы оба переоделись, когда пришли в дом, и я отправил своих парней, но сейчас мне хочется, чтобы она снова была в той одежде для бега, которую я чуть не срезал с нее. Меня поражает, насколько она привыкла к моему дерьму.

Мы идеально подходим друг другу, если бы только она вбила это в свою гребаную голову.

— Ты больше не можешь так поступать, детка, — говорю я ей мягко, даже когда ее глаза сужаются на мои. Я знаю, что ей не нравится, когда ей говорят, что делать, но она научится любить это. Со временем. Это для ее же блага.

Я наклоняюсь вперед, мое колено ударяется о ее колено, а мои руки находят ее бедро, обводя пальцами ее ногу. Ее мышцы подгибаются подо мной, кожа мягкая и гладкая, и кажется, что она может встать и увеличить расстояние между нами, но ее горло перехватывает, когда она видит мои пальцы на своей бледной коже, и она замирает.

Я провожу большим пальцем круги по ее колену, задерживаясь на длинных ресницах, которые почти касаются ее скул, пока она смотрит на мою руку.

Я избегаю смотреть на маленький шрам над ее бровью. Я спрашивал ее об этом. Я уверен, что она мне солгала.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Я хочу заботиться о тебе, — я скольжу пальцами выше по ее бедру и чувствую, как дрожь пробегает по ее телу. Это напоминание о моем собственном, и неохотно

я отдергиваю свою поврежденную руку от ее, сжимаю ее в кулак на коленях. Я всегда старался не показывать ей свою слабость. — Но я не могу этого сделать, если ты постоянно бросаешь мне вызов.

Она сжимает челюсть, глаза встречаются с моими.

— Я собиралась на пробежку…

— Ближе к полуночи посреди гребаного леса, — я не могу остановить гнев в своих словах, когда обрываю ее.

Ее глаза вспыхивают, когда она садится прямо, позволяя полотенцу упасть обратно на диван и обнажить ее худые руки и ключицы, выделяющиеся на фоне ее бледной, оливковой кожи.

— Я не буду здесь пленницей, Джеремайя. Только не снова, — она пытается встать, но я протягиваю другую руку, хватаю ее за бедра и удерживаю.

Стоя в приседе, я наклоняюсь над ней, когда она прижимается спиной к дивану, и удивляюсь тому, какая она маленькая подо мной. Мой рост больше шести футов, и с тех пор, как я покинул эту чертову клетку в семнадцать — семь лет назад — я никогда не позволял себе ничего, кроме как оставаться в лучшей форме.

Сид — бегунья, и, естественно, она миниатюрная, невысокая и стройная.

Она не может бороться со мной, даже со всеми уроками, которые я ей даю. Она не может затмить своего хозяина.

Я кладу кулаки на диван, по обе стороны от ее головы, нависая над ней, загоняя ее в клетку под собой.

Она прижимает ладони к моей груди, пытаясь сохранить дистанцию между нами, как она всегда это делает. Но я чувствовал ее сиськи в своей руке в том лесу, и я видел, как она смотрит на меня. В ту ночь в клубе, перед тем как Люцифер Маликов бросил нас обоих в гребаную камеру, я знаю, что она хотела меня.

Она так долго пыталась бороться с этим, что я думаю, ей трудно вспомнить, что это нормально.

Она может хотеть меня.

Я не совсем ее брат, хотя я заботился о ней так, как брат должен заботиться о своей младшей сестре.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу, когда она прижимается спиной к дивану.

Я чувствую ее лавандовый аромат и вдыхаю его, мой рот в дюйме от ее рта.

— Ты не пленница, — говорю я ей, наклоняя голову так, что мои губы оказываются на одной линии с ее губами. — Но ты моя, чтобы заботиться о тебе, — я накрываю ее рот своим и слышу ее резкий вдох. — Просто позволь мне, — я перемещаю одну руку к ее животу, просовываю пальцы под футболку и провожу ими по нежной коже, по округлому животу. — Позволь мне делать мою гребаную работу.

Ее глаза ищут мои, широко раскрытые, как будто она раздумывает над этим. Как будто, в кои-то веки, она не ненавидит меня. Она здесь не только для защиты от гребаного культа и своего гребаного мужа-психопата, от которого она сбежала. Как будто она может… полюбить меня.

Я снова накрываю ее рот своим, мои пальцы впиваются в ее кожу. Она раздвигает губы, но не целует меня в ответ, и я думаю о том, чтобы схватить ее за подбородок и заставить сделать это, когда слышу шаги у себя за спиной.