Разрешаю стонать
Шрифт:
– Я тоже рад тебя видеть! – схватить девчонку за руку и скрутить было просто.
Она льшь охнуть успела, как оказалась прижата спиной к моей груди. Тот, о кого она ударилась попой, тут же на радостях растопырился.
– Маньяк! Подонок!
– От счастья имя мое забыла?
– Да чтоб ты провалился. Вместе с именем!
Не знаю, что именно сработало: захват или что-то другое, но в тональности моей добычи добавились хриплые нотки.
– Ты меня работы лишил! Вообще понимаешь, что наделал? – она попыталась вырваться. Плечом ударила в грудь, попой прошлась по паху. По всей длине.
А вот всхлипнула она, конечно, зря. Если до этого от выпуклостей под пальцами внизу уже ныло, то после всхлипа, грудного, короткого, стоп-кран слетел на хрен.
– Уверена, что хочешь прямо тут разговаривать?
– Какое разговаривать? Скотина! Я видеть тебя не хочу!
– Сама напросилась!
Не обращая внимания на удивленные взгляды через окно, я прижал девку к боку своего «Порша». Зафиксировал руки над головой и поцеловал. Жестко, как заслужила. С языком, злостью и жадностью. Сама виновата. Не надо было провоцировать! Ртом своим грязным. Задницей упругой. Яростью, от которой крышу рвало.
Целовал долго. Отыгрывался за вчерашний побег. Наказывал. До исцарапанных зубами губ и тонкого стона. Общего!
Ума не приложу, что это была за хрень, но от вкуса губ и языка конкретно так вело. Сладкая она была. Слаще конфеты. Сосал бы этот язык и сосал. Всю бы ее вылизал. Вдыхал запах и шизел от того, какая она настоящая. Без духов, штукатурки, дряни в губах и прочего ГМО. Взрослая, а чистенькая как девочка. Хоть в Красную книгу заноси… а лучше – в спальню.
После самым сложным оказалось не поддаться искушению и не утянуть беглянку на заднее сиденье. Член был двумя яйцами «за». Мозг, спинной который, всеми позвонками – тоже, но тридцать пять – не восемнадцать. Справиться с собой кое-как удалось.
Всего за несколько минут я сгорела дважды. Первый раз от стыда. Весь магазин, наверное, видел, как этот неандерталец меня возле машины своей притиснул.
Второй раз от собственной реакции на его губы. Стыдно было об этом думать, но я, наверное, и кончить так, от поцелуя, могла. Язык маньяка такие штуки у меня во рту вытворял, что извилины выпрямлялись, а в трусах… непривычно там сейчас было. Горячо и сыро.
Не представляю, как бы через весь город домой поехала такая, мокрая и отупевшая. Но придумывать ничего и не пришлось. Меня, как вазу хрустальную династии Мин, аккуратно водрузили на кожаное сиденье джипа. Закрепили ремнем безопасности и еще по коленям погладили. Нежно, ласково. Будто сокровище.
– Вот видишь, можешь же быть умницей.
Не спрашивая, хочу ли я с ним ехать, мой похититель закрыл дверь. Потом для надежности заблокировал ее изнутри.
Еще не до конца оправившись от орального изнасилования, я ничего не сказала. Одна часть мозга, та, которая отвечала за бюджет и инстинкт самосохранения, отчаянно посылала сигналы «SOS». Другая, ответственная за бабскую дурость и эмоции, требовала продолжения банкета.
Прийти в себя я смогла минут через пять. К тому времени мы уже прилично отъехали от моей работы… бывшей работы! И куда направлялись, я даже представить не могла.
– Если попытаешься
Басманский стрельнул в меня своими голубыми глазищами. Ухмыльнулся, как котяра, сцапавший мышь. И не ответил.
– Работать я на тебя тоже не буду. Не надейся! Мне позор на весь офис не нужен, как и зарплата, добытая таким путем.
От второй моей фразы улыбка маньяка стала еще шире. Засветился весь. В машине, казалось, аж посветлело.
На этом мне бы успокоиться. Собрать мысли в кучу. Подумать, как домой добираться буду, как работу искать. Но эта его реакция странная… словно я своими словами только раззадориваю. Бензин в костер подливаю.
Точно ненормальный. Если бы не запер, на светофоре выпрыгнула бы. Из двух опасностей: удариться или остаться, вторая казалась самой страшной.
Почему так, объяснить я себе не могла, но память, словно садистка, проматывала по кругу оба поцелуя: в офисе и на улице. Губы саднило. Ладони все еще чесались. А нервы… на них играть можно было. Натянутые в струны. Совсем как и мышцы. Даже те, внизу, какими давно не пользовалась.
Четыре года с Васькой меня к такому не готовили. С ним спокойно все было. До поры.
Чем бы закончились мои душевные терзания, покатайся мы еще часик рядом, я не представляла. Но возле одной из модных, недавно отгроханных высоток Басманский нажал на тормоз и припарковался.
– Я говорила. Буду кричать, – нервно сглотнув, напомнила я.
Маньяк прихватил какую-то папку и, улыбаясь во все тридцать два, повернулся ко мне.
– Очень на это надеюсь.
Глава 5. Все взрослые делают это
«Хорошие девочки мечтают о рае, а плохие наслаждаются им при жизни».
О том, зачем этот гад привез меня, идея была только одна. Приятная и неприятная одновременно – завершать то, что не закончил в офисе. Мстить за гордость свою ущемленную и отказ работать на него. Может, еще за что-нибудь – кто этих маньяков поймет.
Больших надежд, что отобьюсь, я не питала. На своем столе он меня уже почти поимел. На парковке возле магазина одним ртом в желе превратил. Сопротивляемость моя, как оказалось, ниже плинтуса. Открытие не самое радостное. От гордой и независимой матери-одиночки до нимфоманки, считай, всего шаг.
Чтобы не узнать о себе еще чего-нибудь малоприятного, следовало бы сбежать. Вырваться из загребущих лапищ, позвать на помощь или, как в школе учили, завопить по все горло: «Пожар!»
Последняя идея, наверное, была самая эффективная. Только что-то подсказывало – опасная. Крикни я о пожаре, Басманский, скорее всего, тут же зажмет меня в каком-нибудь углу. Потом примется тушить пожар своим собственным шлангом, внушительным и горячим. Терлись, знаем.
«Так, стоп!» – после мысли о шланге к внезапной тахикардии добавилась подозрительная слепота. Задумавшись, я чуть не вписалась в стеклянные двери. И только вклинившаяся между мной и стеклом длинная мужская нога спасла от сотрясения.