Райский сад
Шрифт:
— Вам не показалось, что она была не в себе?
— Пожалуй, что так, месье.
— Она вернется, — сказал Дэвид.
— Да, месье.
— Мы должны быть к ней повнимательнее.
— Да, месье, — всхлипнула мадам, переворачивая на сковородке омлет. Дэвид обнял ее за плечи и поцеловал. — Идите пока обсудите все с мадам, — сказала она, — а я накрою на стол. Ороль с парнишкой уехали в клуб — играть в белот [58] и болтать о политике.
— Я сама накрою, — сказала Марита. — Дэвид, открой, пожалуйста, вино. Как ты думаешь, мы можем выпить
58
Белот — карточная игра.
Дэвид закрыл дверь ледника, освободил горлышко холодной бутылки от сургуча, ослабил проволоку и начал осторожно вынимать пробку, зажав ее большим и указательным пальцами, чувствуя острие металлического ободка пробки и многообещающий холодок округлой высокой бутылки. Он мягко вытащил пробку и разлил вино по бокалам. Мадам взяла свой бокал и встала спиной к плите. Все трое подняли бокалы. Дэвид не знал, за что пить, поэтому сказал первое, что пришло в голову:
— A nous et à la liberte [59] .
59
За нас и за свободу (фр.).
Они выпили, мадам разложила омлет по тарелкам, и они выпили еще, на этот раз молча.
— Поешь, пожалуйста, Дэвид, — сказала Марита.
— Хорошо, — сказал он, отпил еще глоток вина и медленно съел кусочек омлета.
— Поешь хоть немного, — настаивала Марита. — Тебе станет лучше.
Мадам посмотрела на Мариту и покачала головой.
— Оттого, что вы не будете есть, никому лучше не станет, — сказала она.
— Конечно, — сказал Дэвид.
Он медленно ел и пил шампанское, которое вспенивалось всякий раз, когда он наполнял бокал.
— Где она оставила машину? — спросил он.
— На станции. Парнишка проводил ее и привез ключи от машины. Они в вашей комнате.
— В вагоне было много народу?
— Нет. Он помог ей занести вещи в купе. Там было всего несколько пассажиров. Ей не придется тесниться.
— Да, это недешевый поезд, — сказал Дэвид.
— Поешьте цыпленка, — уговаривала мадам. — И пейте вино. Откройте еще бутылку. Ваши женщины умирают от жажды.
— Я не хочу пить, — сказала Марита.
— Хотите, хотите, — сказала мадам. — Выпейте и возьмите бутылку с собой. Это хорошее вино. Месье сейчас будет очень кстати бутылка хорошего вина.
— Я не хочу много пить, chèrie [60] , — сказал Дэвид мадам. — Завтра тяжелый день, и я должен быть в форме.
— Вы будете в полном порядке. Я же вас знаю. Только поешьте как следует. Хотя бы ради меня.
Через несколько минут она извинилась и сказала, что ей нужно ненадолго уйти. Дэвид наконец осилил цыпленка и съел весь салат, а когда мадам вернулась, они снова выпили вместе, после чего Дэвид с Маритой пожелали мадам, неожиданно сменившей тон на официальный, спокойной ночи и вышли на террасу полюбоваться ночным небом. Они так торопились, что не могли ждать. Дэвид нес недопитую бутылку в ведерке со льдом. Он поставил его на пол, привлек
60
Милая, дорогая (фр.).
Кровать была застелена на двоих, и Дэвид, поставив ведерко на пол, сказал:
— Мадам?
— Ну да, — подтвердила Марита. — Естественно.
Они лежали рядом. Ночь была ясная и прохладная, с моря дул легкий бриз.
— Я люблю тебя, Дэвид, — сказала Марита. — Теперь мне это ясно.
«Ясно, — подумал Дэвид. — Ясно. Ничего не ясно».
— До сегодняшнего дня, когда ты не мог остаться со мной до самого утра, я лежала одна и все думала, думала, и мне казалось, что тебе не понравится жена, которая не спит всю ночь напролет.
— И какой же ты будешь женой?
— Посмотрим. Сейчас я счастлива.
Ему казалось, что он долго не мог заснуть, но, вероятно, это ему только казалось: когда он проснулся, за окном уже занимался серый рассвет. Дэвид увидел рядом Мариту и почувствовал себя счастливым и сразу же вспомнил все, что произошло. Очень тихо, стараясь не разбудить Мариту, он встал с постели; она перевернулась на другой бок, и он поцеловал ее. Она улыбнулась, не открывая глаз, и сказала:
— Доброе утро, Дэвид.
— Спи, любовь моя.
— Хорошо.
Она свернулась клубком, словно маленький зверек. Дэвид смотрел на ее темную голову, на длинные темные блестящие ресницы, оттенявшие загорелые щеки, порозовевшие со сна, и думал: «Как же она красива!» Ее загар и невероятная гладкость кожи напоминали ему яванских женщин. Но главное, во сне она оставалась все той же Маритой, ее душа не блуждала где-то в потемках. За окном светлело, и краски на лице Мариты становились ярче. Дэвид покачал головой, перебросил вещи через левую руку и босиком вышел из комнаты навстречу новому утру. Каменные плиты террасы были еще мокрыми от росы.
В номере, где они жили с Кэтрин, он принял душ, побрился, отыскал свежую рубашку и шорты, оделся и окинул взглядом пустую спальню, где впервые утром не было Кэтрин. Потом вышел на кухню, нашел банку макрели «Капитан Кук» в белом вине, открыл ее, взял бутылку холодного пива «Туборг» и отправился со своей добычей в бар.
Он откупорил бутылку, сплющил крышечку, сдавив ее большим и указательным пальцами и, не увидев корзины для мусора, сунул в карман. Из открытой банки исходил пряный аромат маринованной макрели. Дэвид взял запотевшую бутылку и, отхлебнув холодного пива, поставил бутылку на стойку, достал из заднего кармана шортов письмо Кэтрин и перечитал его.
Дэвид, я вдруг поняла, что ты должен узнать, как это было ужасно. Еще хуже, чем сбить человека машиной, и не просто кого-нибудь, а ребенка. Глухой, тяжелый удар о крыло ил и даже легкий толчок, и все покатилось, как снежный ком, и вокруг собирается орущая толпа. Какая-нибудь француженка кричит: «Задавила!», даже если виноват был ребенок. Я понимаю, что я сделала, но теперь уже ничего не исправишь. Время невозможно повернуть вспять. Ужасно это сознавать, но так случилось.