Райский сад
Шрифт:
— Ну вот мы и заполучили его, Дэви. И все благодаря тебе, — сказал отец. — Теперь нужно развести костер и привести в чувство Джуму. Иди сюда, Шалтай-Болтай несчастный. Бивни могут подождать.
Ощерившись в ухмылке, Джума притащил им хвост слона. На нем не было ни единого волоска. Они отпустили по этому поводу грязную шутку, и отец быстро заговорил на суахили: «Далеко ли до воды? Сколько времени тебе нужно, чтобы привести сюда людей? Одни мы эти бивни не дотащим. Как ты сам — старая бестолковая свинья? Что-нибудь сломано?»
Выслушав ответы Джумы, отец сказал Дэвиду:
— Значит, так. Мы с тобой сейчас сходим туда, где бросили вещи. Джума тем временем соберет дров и разведет костер. Аптечка в моем рюкзаке. Нам надо
Отец догадывался о чувствах Дэвида и в ту ночь и все последующие дни пытался если и не переубедить его, то хотя бы помочь ему вновь стать тем ребенком, каким он был до того, как понял, что ненавидит охоту на слонов. Дэвид не стал писать об этом в рассказе, тем более что отец никогда не обсуждал с ним эту тему напрямик; он просто подробно описал все события и свое отвращение к тому, что происходило, и впечатление от состоявшейся бойни, и то, как они потом отпилили бивни, и то, как наспех прооперировали Джуму, и то, как отец презрительными насмешками пытался заставить Джуму не шевелиться, поскольку лекарств и обезболивающих у них не было. Ответственность, возложенная на Дэвида, и доверие, оказанное ему, не были приняты мальчиком с должной благодарностью, и об этом он тоже написал, не упомянув, однако, как много это для него значило. Он написал, как слон лежал под деревом в луже крови. Сколько раз прежде слон истекал кровью, но раньше кровь всегда останавливалась, а сейчас все текла и текла, не давая дышать, и огромное сердце продолжало ее перекачивать даже тогда, когда он смотрел на человека, который подошел прикончить его. Дэвид был страшно горд за слона, за то, что тот учуял Джуму и успел напасть первым. Если бы отец не выстрелил в него, он бы убил Джуму, подняв его хоботом и ударив о дерево. Он бросился в атаку, хотя уже был смертельно ранен. Он не сразу это понял, сперва ему показалось, что это всего лишь очередная рана, которая скоро затянется, но кровь изливалась из него потоками, и потом ему стало трудно дышать. В тот вечер, сидя у костра, Дэвид смотрел на грубо заштопанное лицо Джумы, видел, как тот осторожно дышит, чтобы не болели сломанные ребра, и гадал, узнал ли слон убийцу своего друга. Он надеялся, что слон узнал его. Долгое время героем Дэвида был отец, но сегодня героем стал слон. «Просто не верится, что он, такой старый и обессилевший, решился напасть на Джуму. Он бы тоже убил его. Но когда он смотрел на меня, в его взгляде не было желания убить. В нем была только печаль, такая же, как у меня. Он пришел навестить друга в день его смерти».
«Это история, рассказанная совсем маленьким мальчиком», — подумал Дэвид, закончив рассказ. Он перечитал его, временами делая вставки и пометки на полях. Каждый, кто прочитает этот рассказ, должен почувствовать, что все так и было на самом деле.
Он вспомнил, как слон утратил все свое величие, как только затуманились его глаза, и как распухла, несмотря на вечернюю прохладу, его туша, когда они с отцом вернулись к нему с рюкзаками. Слона больше не было. Была только распухшая серая морщинистая туша и огромные желтые бивни в коричневых крапинках, бивни, ради которых его убили. На них запеклась кровь, и Дэвид соскреб ногтем капельки засохшей крови, похожей на сургуч, и убрал в карман рубашки. Больше у него от слона ничего не осталось, кроме начатков понимания того, что такое одиночество.
В ночь после бойни, когда они сидели у костра, отец сделал попытку поговорить с Дэвидом.
— Он убивал людей, Дэви, — сказал отец. — Джума говорит, он убил много людей.
— Но все они сами пытались убить его, разве не так?
— Конечно. С такими-то бивнями.
— Тогда почему ты называешь это убийством? Он защищался.
— Хорошо, называй это как хочешь. Но мне жаль, что ты так тяжело все воспринял.
— А мне жаль, что это не он убил Джуму, — сказал Дэвид.
— Ну, это
— Уже не друг.
— Не стоит говорить ему об этом.
— Он и сам это понял.
— Я думаю, ты заблуждаешься насчет Джумы, — сказал отец, и на этом разговор прекратился.
Позже, когда они благополучно доставили бивни в деревню и прислонили их к стене домика, слепленного из веток и глины, и бивни оказались такими огромными, что люди не могли поверить в то, что они настоящие, и все подходили и трогали их пальцами, и никто, даже отец, не мог дотянуться до верхней точки в изгибе бивней, и все они — и Джума, и отец, и сам Дэвид стали героями, а Кибо — героической собакой героя, и даже люди, которые тащили бивни, тоже стали героями, и когда все уже были слегка навеселе и предвкушали, как напьются еще сильнее, отец сказал:
— Может, помиримся, Дэви?
— Хорошо, — сказал Дэвид, потому что уже точно знал, что больше ничего никому не расскажет.
— Ну вот, я очень рад, — сказал отец. — Так намного проще и лучше.
Потом их усадили рядом с бивнями в тени большого фигового дерева на стулья, предназначенные для старейшин, и молоденькая девушка с еще более юным братом подносили им в тыквенных плошках местное пиво. Сегодня эти дети были не просто докучливой малышней, а слугами героев, они сидели в пыли рядом с героической собакой героя, а сам юный герой держал на коленях старого петушка, мгновенно повышенного в звании до любимого петуха героя. Они сидели и пили пиво до тех пор, пока не послышался бой большого барабана, возвещавший начало празднества.
Дэвид вышел из кабинета довольный, гордый и свободный от мыслей о работе. На террасе, выбрав место на солнышке, его ждала Марита. Стояло чудесное осеннее утро: тихое и холодное. Море внизу было таким же тихим, на другой стороне залива виднелись Канны, а еще дальше темнели горы.
— Я очень люблю тебя, — сказал он темноволосой девушке, когда она встала ему навстречу.
Он обнял ее, поцеловал, и она сказала:
— Ты закончил рассказ?
— Конечно. А как же иначе?
— Я люблю тебя и горжусь тобой, — сказала она.
Не размыкая рук, они подошли к краю террасы и смотрели на море.
— Как ты, девочка?
— Прекрасно. Я очень счастлива. Ты правда любишь меня или сказал это просто потому, что сегодня прекрасное утро?
— Да, это всего лишь прекрасное утро, — сказал Дэвид и снова поцеловал ее.
— Можно мне прочитать рассказ?
— Сегодня слишком хороший день.
— Можно, я все-таки прочитаю, чтобы чувствовать то же, что и ты, а не просто радоваться твоей радости, словно преданная собака?
Он отдал ей ключи, и когда она принесла тетради и села читать их за барной стойкой, Дэвид сел рядом и читал вместе с ней. Он знал, что это невоспитанно и глупо. Он никогда не поступал так, это противоречило его представлению о том, как должен вести себя писатель. Но стоило ему обнять девушку за талию и прочитать первые строчки, как он тут же забыл обо всем. Ему захотелось прочитать рассказ заново вместе с ней, поделиться с нею тем, чем, как ему прежде казалось, невозможно и не следует ни с кем делиться.
Дочитав до конца, Марита обхватила Дэвида за шею и поцеловала так крепко, что у него проступила кровь на губах. Он посмотрел на нее, рассеянно слизнул кровь и улыбнулся.
— Прости, Дэвид. Прости, пожалуйста. Я так счастлива и горжусь тобой больше, чем ты сам.
— Как ты считаешь, у меня получилось? Ты смогла почувствовать запах шамбы, и запах чистой хижины, и гладкость стульев, предназначенных для старейшин? В хижинах действительно чисто, земляной пол тщательно подметают.
— Конечно, у тебя все получилось. Ты писал об этом в другом рассказе. Я даже увидела, как склонила голову набок героическая собака Кибо. И тебя, мой милый герой. У тебя не осталось пятен крови на кармане рубашки?