Ратник княгини Ольги

Воеводин Святослав

Кипящий водоворот людских голов прихлынул к помосту, срубленному из толстых дубовых бревен. Чтобы освободить проходы, конные дружинники наседали на передние ряды, вынуждая их пятиться, отодвигая напирающих сзади. За всадниками двигались цепи пеших воинов, выставивших перед собой щиты и тупые концы пик.

Постепенно удалось освободить пространство, достаточное, чтобы знать могла приблизиться к помосту и взойти на него. Но из-за этого усилилось общее столпотворение на площади. Застигнутые врасплох купцы и ремесленники, как могли, оберегали свой товар, действуя сперва уговорами, а потом и дубьем. Они обосновались

на площади с самого раннего утра, не подозревая, что вместо базарного дня будет объявлено всенародное вече. Теперь многие возы были перевернуты, из разорванных мешков сыпалось зерно, под ногами хрустели глиняные черепки, над головами, истошно крича, взлетала вырвавшаяся на свободу птица. Деревянные ряды трещали и рушились.

– Не трожь, прибью! – вопила какая-то баба, взобравшись на кадку и размахивая топором.

Ее стащили за подол, она пропала из виду, как щепка в бурлящей воде. Другого защитника добра сбили с ног вывернутым из земли камнем. Особенно старались устроить беспорядки охотники до чужого добра и любители безнаказанно потискать чужих жен и девок. Дай им волю, они бы всех заразили своим бесшабашным азартом. Но на помосте уже появился Свенхильд. Он вскинул правую руку и провозгласил:

– Народ! Слушай сюда! Начинаем вече наше славное.

На красное место он вышел, как и положено, в красном же плаще, расшитом жемчугами и золотыми нитями заморскими. Шапку соболью с парчовым верхом не снял, зато все мужики разом оголили головы, следуя стародавнему обычаю: гляди, воевода, не скрываем от тебя ни дум своих, ни глаз.

– Грамоту принимать будем, – объявил Свенхильд. – Дело важное, кияне. На ваш суд выносится. Как порешите, так и сделаем.

Он намеренно кричал во всю силу, чтобы поскорее сорвать связки, потому что давно знал, что хриплый голос доходит до народа лучше, будь то хоть воины, хоть мирные люди. Вторая хитрость заключалась в том, что Свенхильд приказал дружинникам как бы ненароком придерживать шествие других воевод и самой княгини, дабы очутиться на помосте первым. Это придавало ему старшинство в глазах собравшихся. Кто раньше начал и кричит громче, тот и главный.

Мстислав, Бердан и Ярополк, раскусившие замысел соратника, пустили в ход плети, торопясь тоже возвыситься над толпой. Дружинники неохотно давали дорогу, расступаясь сами и раздвигая людей пиками, взятыми поперек. Гридни Ольги прорывались с другой стороны, увязая в людских заторах. Бояре и волхвы, сопровождавшие княгиню, сердились и лаялись меж собою.

Тем временем Свенхильд, пользуясь своим преимуществом, продолжал хрипло выкрикивать короткие, рубленые фразы, подчиняя толпу себе. Он велел унять буянов и навести порядок, чтобы никто и ничто не мешал киянам выразить свою волю. Он призывал всех проявить мудрость и дальновидность. А под конец короткой речи, когда на помост вышла Ольга, он указал на нее обеими руками и закричал:

– Славьте вдову нашего славного князя Игоря! Славьте мать нашего князя нового Святослава! Ольга сама пожаловала к вам, чтобы узнать, признаете ли вы власть ее сына.

Толпа разразилась приветственными возгласами, слившимися в единый громогласный рев. Облако выдохнутого пара поднялось над площадью. Кияне били в озябшие ладони, топали ногами, выражали одобрение посвистом и голосами.

– Торопишься, воевода, – процедила Ольга, занимая место рядом со Свенхильдом

и заступая вперед.

– Княгиня слово имеет! – крикнул он, усмехаясь в отсыревшую рыжую бороду.

– Говори, княгиня! – понеслось отовсюду. – Говори, Ольга!

Ее голос не сразу набрал нужную звонкость, поэтому мало кто услышал вступление про беду, постигшую Игоря и его дружину, про грядущее отмщение и необходимость сплотиться. Разобрали речь разве что волхвы, бояре да посадники, сгрудившиеся за спиной Ольги, но сейчас от них мало что зависело. К тому же, не имея опыта Свенхильда, она допустила ошибку, путаясь в собственном многословии. Толпе хотелось слышать фразы короткие и ясные, чтобы отзываться на них криками одобрения и ликования.

Люди поверили, что Ольга выдвигает малолетнего княжича на правление, и готовы были поддержать ее. Ее слова влетали в тысячи ушей и вылетали оттуда, почти не затрагивая сознания. Она понимала это и готова была расплакаться от бессилия.

Дождавшись, пока Ольгин голос задрожит и сорвется, Свенхильд опять выступил вперед и взмахнул алым плащом, завладевая всеобщим вниманием.

– Люди знатные и простые! – яростно захрипел он. – Купцы и мастеровые, мужи и жены, старцы и юноши! К вам обращаемся мы! К тебе, великий Киев! К тебе, сердце земли русской! Твоего слова ждем.

Воздетый кулак Свенхильда опустился и прижался к груди, а сам он склонился в таком низком поклоне, что вынужден был свободной рукой придержать золоченую шапку, чтобы не свалилась с головы.

Толпа рявкнула в единодушном порыве, готовая одобрить все, о чем ее попросят, благодарная за выказываемую ей честь. Оставалось только назвать имя Святослава и получить добро на его княжение, и Свенхильд был готов сделать это, но тут вперед полезли остальные, поскольку им тоже хотелось покрасоваться перед народом. Сцепились два боярина, выясняя, за кем первенство. Заорали, перебивая друг друга, воеводы. Что-то неразборчивое и жалкое прокричала Ольга.

Видя такой разброд среди знати, простой народ и сам разошелся, уже не обращая внимания на происходящее на помосте. Вопросы государственной важности отошли на задний план, отступив перед свежими обидами и просто желанием обсудить что-нибудь свое, близкое, насущное и простое. Казалось, все заговорили разом, галдя и перебивая друг друга.

Толпа задвигалась, качаясь то в одну сторону, то в другую. Там и сям образовывались свои водовороты и всплески, нарушающие поверхность, состоящую из человеческих голов, покрытых и нет, в шапках и платках, темных и светлых, молодых и старых. Открылись сотни и тысячи ртов, дышащих чем попало, скалящих зубы здоровые и порченые, ровные и кривые. Пришли в движение руки, машущие, грозящие кулаками, показывающие кукиши или делающие разнообразные жесты, подкрепляющие сказанное.

Уже никто никого толком не слушал и не слышал, как бывает за пиршественным столом, где пьют без меры. И схватились пьяные, и сшиблись грудями вздорные бабы, и опять потянули добро у зазевавшихся купцов, и вот уже ткнули кого-то исподтишка ножом под ребра, и упал бедолага в грязь, а неразбериха на помосте и вокруг него продолжалась.

– Быть смуте, – изрек седобородый старик, наблюдая за столпотворением слезящимися глазами.

Его услышали, и слова его понеслись над площадью.

Быть смуте! Быть смуте… быть… быть…