Рассвет
Шрифт:
— Да, он меня уважает, — подтвердила она, но вспомнила, что «сексуальное поползновение» однажды было, Лаура называла такие попытки «раунд бокса», но не повторялось.
— Я на это не пойду, — решительно сказала она, хотя вряд ли Бэд, как и любой другой мужчина, мог заподозрить, что в 1971 году можно нарваться на девятнадцатилетнюю девственницу. Но он не спрашивал — «почему?» — а кротко согласился:
— Хорошо Лаура. Я подожду, пока вы согласитесь выйти за меня замуж.
В середине августа приехал Френсис
— Надо с ним повидаться, — сказала Сесилия. — Подумать только, четыре года прошло! Трудно поверить, правда, Лаура?
Да, она представляла, она помнила. Ей было стыдно вспоминать пятнадцатилетнюю девчонку, такую гордую своим повзрослением, кокетничающую своими наманикюренными ноготочками, ведущую глупый и наивный разговор, в то время как ее сердце, неистово бьющееся под бархатным платьем, готово было выскочить из груди навстречу ему.
— Мистер и миссис Элкот приглашают нас на вечер сегодня. По случаю приезда Френсиса. Будут только родственники и друзья.
— Я не пойду, — сказала Лаура, уставившись в свою тарелку.
— Почему? — изумились тетки.
— Я и родственников этих не знаю, да и самого Френсиса почти забыла! — сказала она совсем несвойственным ей раздраженным, даже капризным тоном.
— Это неудобно, Лаура. Он тебя с детства знает. И старый доктор Элкот никогда не забывает послать цветы к твоему дню рождения. Нет, Лаура, ты должна пойти.
Сесилия выглянула в окно и воскликнула.
— Смотрите, развесили японские фонарики! Как красиво! Ты повеселишься, Лаура, и сможешь обновить белое платье, а то лето уже на исходе.
Лаура не знала, как поступить: она почему-то очень боялась увидеть Френсиса, и в то же время хотела явиться ему в своем новом облике. Убедив себя, что ее страхи безосновательны, она сказала теткам, что пойдет. У себя в комнате она надела белое платье, жемчужные бусы, которые ей подарили на день рождения тетушки, и открытые красные туфельки. Посмотрев в зеркало, Лаура осталась довольна собой: она выглядела великолепно. Глаза блестели, шелковистые локоны касались плеч, платье нежно облегало грудь, а от пояса шелковая ткань падала легкими колеблющимися волнами. Лаура радостно улыбнулась от сознания своей привлекательности, непонятный страх растаял.
Они все трое прошли сквозь тот же, теперь еще расширившийся, просвет в ограде из кустарника, и Лаура услышала голоса, среди которых, как ей показалось, звучал голос Френсиса. Он действительно стоял посреди круга гостей, говорил и смеялся. Щеки Лауры запылали румянцем.
Увидев ее, он кинулся к ней с протянутыми руками, повторяя:
— Лаура! Лаура!
Все обернулись в ее сторону. Отвага и бодрость Лауры мигом испарились, и она неловко протянула ему руку.
— О нет! Пожимать руку, мне?! — И он прижал ее к себе в теплом, крепком объятии. Потом он повернул ее
— Эта девочка, извините, эта молодая женщина — мой друг с ее четырехлетнего возраста. Лаура, представляю вам моих кузин по линии Монмаутов, — вот Мари, Клер. Это мой дядя Дэйв, — познакомьтесь с Лаурой Пайге. А мисс Лилиан и мисс Сесилия с вами знакомы…
Все родственники были старые или взрослые, с детьми. Младшие дети бегали как кролики по лужайке; старшие скучали или уписывали мороженое за столиками.
— Возьмите тарелку, и посидим в сторонке, поболтаем, — предложил Френсис. — Я должен познакомиться с новой Лаурой; последняя, которую я знал, была подростком в бархатном платье, разыгрывающим взрослую.
— Вы помните?
— Конечно. Вы были очаровательны. Просто очаровательны. Потом я получал письма и думал:
— Теперь ей семнадцать, она уже сформировалась. Теперь — восемнадцать, она перестала расти.
— Вы рассматриваете меня как медик.
— Но это было так?
— Да, так.
— Ну, рассказывайте о себе. Вы получите степень в будущем году, а потом?
— Буду давать уроки игры на фортепьяно и совершенствоваться в музыке.
— Если не выйдете замуж и не начнете растить детей.
Лаура почувствовала, как кровь прихлынула к ее сердцу; она побледнела, потом снова залилась румянцем.
— Пока я это не планирую. — Закрыв эту тему, она спросила оживленно: — Ну, а вы? Покончили с Бостоном, Калифорнией, Индией и прочим?
— Да, окончательно. Осяду в Нью-Йорке, начну частную практику с компаньоном-врачом. Буду одновременно работать в больнице.
— Итак, с путешествиями покончено, — повторила она с натянутой улыбкой, ожидая… Чего же? Она сама не знала.
— Да уж пора мне осесть на одном месте, не правда ли?
— Да, конечно.
Легкий ветерок раскачивал над ними японский фонарик. На лицо Френсиса набегала легкая тень, в которой четко обрисовывались тонкие очертания его подбородка и приподнятых кверху уголков губ. Эти словно улыбающиеся линии его рта противоречили меланхолическому выражению его темных, осененных густыми ресницами глаз. Откачнувшийся фонарик осветил верхнюю половину его лица, и Лаура увидела, что он смотрит на нее задумчиво.
— Рядом с вами я чувствую себя стариком, — сказал он.
— Как это? В тридцать пять лет? Он покачал головой.
— Наверное, это потому, что я знал вас с раннего детства. Не так много лет, как много перемен. Я гляжу на вас и не верю, что вы были ребенком, которого я учил читать; девочкой, которая неумело играла со мной в теннис. А теперь…
— Ты монополизировал Лауру, — сказал подошедший к ним доктор Элкот, — а у меня к ней просьба. Поиграйте нам, дорогая, что за вечер без музыки?