Рахиль
Шрифт:
"А какая была фамилия у Настасьи Филипповны в "Идиоте"?
Но мы не знали, потому что фамилия упоминалась только один раз. Кто же на втором курсе будет читать так внимательно?
"Барашкова, - говорила она и выпускала дым в форточку.
– Понимаете? Агнец на заклание. Поэтому Рогожин должен ее зарезать. Так придумано".
Вот и не верь после этого в знаки. Открытым текстом тебе говорят - будь начеку. Семиотика. Люба, наверняка, уже к этому времени приехала из своего Приморья. Хотя сколько нас там сидело, на этой лекции? Целый курс. Ко всем, что ли, потом ночью
"Любимых убивают все".
Гипербола, разумеется, но в чем-то Уайльд не ошибся. Ни в одном музее потом не мог смотреть на картины с Авраамом и Исааком. Как они там идут. Или разводят костер. Сразу уходил в другой зал. Отчего у художников такой интерес к этой теме?
"Смотрите, - сказал наутро Соломон Аркадьевич, - вся подушка изрезана. Просто в клочья".
Открываешь глаза и уворачиваешься. Быстро-быстро. Дядя Вениамин в детстве на эту тему любил говорить: "Реакция есть - дети будут". И похохатывал. Оказалось, не врал.
– Ну так что? Расскажешь?
– сказал Николай.
– Чего у вас там произошло?
– Ты знаешь, я как раз хотел с тобой на эту тему поговорить... Я затем и звонил... То есть не совсем на эту... но, в общем, про Любовь...
– Про какую любовь?
– быстро перебил он.
– Про твои отношения с Натальей?
– Нет, про Любовь Соломоновну. Ее так зовут... Мою первую жену... Любовь Соломоновна...
– А... Понятно. А то я вдруг подумал...
– Нет, нет, что ты! Это не обсуждается. Я и не хотел об этом совсем говорить. Я насчет Любови Соломоновны... И насчет Дины...
– Дины? А это еще кто?
– Дина - моя невестка. У нее большая беда...
– Так-так, стоп, подожди. Надо тогда еще налить. А то я вижу - ты наконец разговорился.
После того как я изложил ему свою просьбу - сбивчиво, бестолково и сглатывая пересохшим горлом так, что дергалось все лицо, - Николай посидел молча, закурил, посмотрел на меня и усмехнулся:
– Ух ты какой, профессор! Молчал, молчал, всю мою водку выпил, а теперь я должен тебе помогать.
– Но я думал... тебе не сложно...
– Да? Как органы дискредитировать - это нормально, а как помогать сразу "тебе не сложно". Молодец. Пять баллов.
– Я никого не дискредитировал...
– Перестань! Думаешь, я не знаю, о чем ты на своих лекциях без конца говоришь? "КГБ - то, КГБ - се". Рассказывал бы им про своих Шекспиров. Тебе за что деньги платят?
– Откуда ты можешь знать, о чем я там говорю?
– Брось! Не прикидывайся ребенком. У меня работа такая. Стучали и всегда будут стучать. А ты и разговорился. Думаешь, демократия - так теперь давай на каждом углу языком трепать? Ну и что с того, что я тебе насолил? Чего ты на всю контору-то ополчился? Там же у тебя дети сидят. С неокрепшим сознанием. А в стране еще неизвестно, как повернется. Ты им жизнь можешь испортить. Головой думай! Я ведь не один эти бумажки читаю.
– Они что, передают кому-то мои слова?
Я смотрел на него и не мог поверить.
– Хватит, - сказал он.
– Разговор окончен. Ты, видимо, точно идиот. Ах, черт! Что же ты не напомнил выключить лампу?!
Он дернулся
– Говорил же тебе - сгорим! Надо было десять минут - не больше! Ты чем думал? Идиот! Тупица несчастный!..
Утром я проснулся от боли в правом глазу. Люба промыла мне его чаем и сказала, что сетчатка, наверное, сожжена. Правая половина лица у меня была красная, как помидор.
Выходя из кабинета врача, я наткнулся на Николая. Он держался рукой за левый глаз и печально смотрел на меня правым. Вся левая часть лица у него была пунцовой.
– Красавчик, - сказал он.
– Нам теперь можно с тобой в цирке выступать. Смешной будет номер.
– Как ты меня нашел?
– Цыганка погадала. У врача там еще кто-нибудь есть?
– Нет, никого. Но здесь только по прописке. Ты что, тоже в этом районе живешь?
– "Мой адрес - не дом и не улица". Ты ансамбль "Самоцветы" в молодости любил?
Я посторонился, и он шагнул в кабинет. Двигаясь к лестнице по коридору, я вдруг представил себе, как удивится сейчас окулист, и не смог удержать улыбки.
– Эй, профессор!
– раздался у меня за спиной голос Николая.
Обернувшись, я увидел, как он выглядывает из приоткрытой двери.
– Ты подожди уходить. У меня к тебе дело. Поможешь мне кое в чем.
* * *
Все это происшествие с Николаем было одним сплошным несоответствием. Вернее, с одной стороны - чего тут было и ожидать, когда идешь с просьбой к этим людям? Но с другой - все равно чувствовался какой-то диссонанс, несовпадение двух выкроек. Такая общая неровность краев. Как будто ждал чего-то иного.
Реальность редко совпадает сама с собой. Но это не страшно. Гораздо хуже, когда ты не совпадаешь. И отнюдь не с реальностью. Не можешь совместить свои собственные контуры с ускользающим драгоценным собой. Болезненная ситуация, ведущая к ситуации смерти. И окаменения.
Как в случае с памятником. Он хоть ни в каком смысле и не является человеком, но зато активно имеет его в виду. Стремится к совмещению очертаний. Включая динамические моменты в виде струящейся по каменному лицу дождевой воды. Которая в пространстве метафоры изо всех сил прикидывается слезами. Но безуспешно. Контуры не совпадут.
Эти мысли впервые пришли мне в голову в Киевской лавре. Концепция несоответствия вещи самой себе. И явлений. И возрастов.
Я смотрел тогда на крошечные иконки, которые продавались в магазине с белыми стенами, и думал сразу о всех святых - сколько им было лет, когда это с ними случилось, то есть все это кипящее масло, дикие звери, любопытство случайных и неслучайных зрителей, колья, крючья, наматывание кишок, топоры. Судя по изображениям - в среднем лет пятьдесят, не меньше. Но тут ведь явно требуются наивность и жизнелюбие значительно более молодого человека. Для крючьев и топоров. Революция делается порывистым сердцем. Тем более если она победила на целые две тысячи лет, а не просто перегородила полицейскими кордонами, скажем, Париж на неделю, чтобы молодежь могла побить стекла, покричать и попеть на улицах все самое любимое из "Битлз".