Рахиль
Шрифт:
В нашу гавань заходили корабли, корабли,
Большие корабли из океана.
Я вспоминал о нем и о том, как "в воздухе сверкнули два ножа, два ножа", и мне становилось грустно оттого, что я так и не сумел отомстить доктору Головачеву. Даже несмотря на то, что мстить, как выяснилось, было практически не за что.
Теперь, когда на меня обрушилась бестолковая история с поцелуями в подъездах, постоянным враньем дома и курсовой работой о сумасшедших, эта песня волновала совершенно особенным образом. Напряженный эротический контекст, отчаянные моряки, кинжалы, схватка в таверне - все это до известной степени
С одним инфарктом, двумя пожилыми женами и рассчитывающим на мою порядочность двадцатилетним сыном.
Но головорезы не бывают порядочными людьми. Поэтому я полюбил насвистывать песенку про гавань, про корабли и про капитана Гарри. Иногда даже во время лекций.
Этот неудержимый мачо стал моим неразлучным спутником и проводником, заняв место Вергилия. Правда, в отличие от Данте я не сумел остаться всего лишь сторонним наблюдателем и туристом. Как соскользнувший с лекторской кафедры лист бумаги, я кругами спускался туда, где мне предстояло навсегда слиться с местным и, по-видимому, далеким от раскаяния населением.
По пути со мной происходили забавные вещи. То есть в том состоянии, в котором я находился, я не считал их в окончательном смысле этого слова забавными, но какой-то непораженный, не затронутый общим весельем участок в моей голове все же умудрялся мне сообщить, что все это, наверное, полная чушь.
Случилось так, что я полюбил песни.
Не только авантюрную историю капитана и атамана, но вообще - песни. Я стал вдруг слушать слова, покачивать головой и выяснил, что в большинстве из этих произведений рассказывается обо мне. Как на русском языке, так и на английском.
Долгие годы, когда я вскакивал с дивана, чтобы выключить радио или телевизор или кричал из ванной комнаты: "Володька, хватит крутить эту дребедень!", оказались ошибкой. Я, наконец, понял, как глубоко я заблуждался, считая современные песни пошлыми, нелепыми и лишенными всякого смысла. Именно смысла в них оказалось навалом.
Выяснилось, что все они про любовь.
Даже когда в тексте звучало слово "бухгалтер", я все равно отчетливо слышал перед ним сочетание "милый мой". Эти два слова, расположенные в тесной и трогательной близости друг к другу, настолько полно компенсировали недополученное мною за последние двадцать лет, что я был готов простить распевавшим их по телевизору девушкам абсолютную и недвусмысленную вульгарность, и даже название "Комбинация", которое они придумали для своего коллектива, не вызывало у меня шока, но, напротив, пробуждало какие-то юношеские, давно забытые ощущения, связанные отнюдь не с шахматами или футболом.
– Ты всегда был эротоман, - сказала Люба, выслушав мой рассказ.
– Вот тебе и грезилось нижнее белье. А песни тут ни при чем. Говорила я тебе два года назад - не бросай Веру, но ты не послушал. У тебя ветер свистел в голове. И нечего теперь спирать на эти песни. Как были дерьмом, так дерьмом и остались.
– Да нет, ты не понимаешь!
– взмахнул я рукой.
– Представь, как вся эта квинтэссенция дурного вкуса в одно мгновение вдруг стала вовсе не квинтэссенцией... И каждое слово зазвучало как будто бы про меня.
– Ха!
– сказала она.
– Ты сдурел, "милый мой". У нормальных людей это называется - сбрендил.
Она покрутила пальцем у своего виска и пощелкала
– Хочешь валерьянки? Или ты от нее еще больше дуреешь, как кот? Боюсь, я уже не могу тебе доверять. Скоро тут у меня замяукаешь. Может, тебе к Вере назад попроситься?
– Я не хочу к Вере. Я ее не люблю.
– Ха! Придумал проблему. В твоем возрасте...
Она отвернулась, но по движению ее плеч я видел, что слова о моей нелюбви ею услышаны.
– Ты не понимаешь, - продолжал я.
– Вот смотри - Крис де Бург...
Я ткнул рукой в экран телевизора.
– Ну неужели ты не чувствуешь того же, что и я? Того, о чем он поет?
– А о чем он поет?
– О девушке в красном. Он с ней танцует в пустом зале - щека к щеке и говорит ей, как она красива.
– Боже мой, какая пошлятина, Койфман!
– Люба даже прикрыла глаза рукой.
– Ты что, правда, так втрескался в свою вертихвостку? Ты сам-то хоть слышишь, что говоришь? Нельзя доводить себя до такого состояния. Тебе ведь этим же ртом завтра говорить о Шекспире. Иди в ванную комнату и немедленно его помой.
– Что помыть?
– Пошляк! Рот помой. Я лично уже не могу тебя слушать.
За прошедшие тридцать лет ее атака потеряла ту страсть, с которой японские летчики поднимали в воздух свои истребители в ночь нападения на Перл-Харбор, однако время от времени у меня еще появлялась возможность испытать на себе гнев божества-камикадзе, влюбленного до потери памяти в своего микадо - в то, ради чего можно и, в общем, хочется умереть.
В такие минуты моим надводным судам оставалось только открыть кингстоны, а флагманская субмарина под рев сирен и грохот зенитных орудий стремительно шла на погружение, выбрасывая из торпедных аппаратов судовой мусор и топливо, чтобы противник решил - цель уничтожена - и, может быть, все-таки вернулся домой. Несмотря на то, что возвращение в план операции, в принципе, не входило.
Я отлеживался на дне, прислушиваясь к потрескиванию корпуса и винтам противолодочных кораблей, словно наши подлодки во время Карибского кризиса в том самом шестьдесят втором году, когда Хрущеву достаточно было снять ботинок и хлопнуть им по столу, чтобы мои не поступившие в институты ровесники оказались в наглухо задраенных отсеках на расстоянии торпедного удара от днищ американских эсминцев, а весь мир - в руках измотанных тяжелым походом командиров советских отчаянных субмарин.
Невзирая на свою твердую решимость не иметь больше ничего общего с женой Лота я все же никак не мог расстаться со своим прошлым, и, уходя на глубину от ударов неутомимого и все еще восхитительного противника, вновь и вновь старался разглядеть сквозь толщу морской воды и никуда не промчавшихся тридцати лет черты этого самого атакующего меня божества - моей не состарившейся еще там Рахили.
Иногда у меня возникало довольно твердое подозрение, что это прошлое, собственно, и есть все то, что я сумел накопить. Собрать по крохам и трястись над своим тайным сокровищем, как несчастный Скупой Мольера. Откажись от него - и команда к всплытию, вполне возможно, станет уже не нужна. Кто знает - что там окажется наверху, когда поднимешься и выставишь перископ?
Сплошной океан.
Как если бы в шестьдесят втором те командиры все-таки получили приказ открыть ракетные шлюзы.
* * *