Рахиль
Шрифт:
Однако Любу эти военно-морские аллюзии нисколько не волновали. Ценность прошлого, как и возможность ядерного апокалипсиса в ее глазах с точки зрения математики приближались к нулю. Ее заботили проблемы моего эстетического воспитания.
– Койфман, я принесла тебе шедевр, - сказала она, входя в квартиру и включая в прихожей свет.
– Ты должен ценить. Стояла в гастрономе за молоком и записывала для тебя слова, как дура. Вот слушай... Хорошо еще карандаш под рукой оказался... Такое даже в гастрономе не каждый день услышишь по радио...
Произнеся этот монолог, Люба развернула листок бумаги и надела очки.
– Давай, я помогу тебе снять пальто, - сказал я.
– Нет, нет, подожди! Это не терпит! Да постой! Я сама потом эту сумку туда отнесу! Слушай!
Она торжественно взмахнула рукой и прочитала громким размеренным голосом:
Ты называла меня своим маленьким мальчиком.
Ну а себя - непоседливым солнечным зайчиком.
Покачав от восхищения головой, она многозначительно улыбнулась.
– Ты чувствуешь, Койфман, какая сила? Действительно, каждое слово про тебя! Эта штука будет посильнее "Фауста" Гете! А если бы ты слышал - какой у певца был голос! Такой высокий, пронзительный... Заметь - я не говорю "писклявый". Койфман, я тебя поняла. Любовь - это прекрасное чувство!
– Человеколюбие, между прочим, не только христианская добродетель, сказал я.
– В Торе на эту тему тоже немало сказано.
– Нет, нет, подожди, Койфман, я там еще не все записала. В этой стране в очередях все ужасно толкаются... Но я старалась запомнить сюжет. У этой баллады, представь себе, имелся сюжет... Она сидела у него на коленях... Да поставь ты на пол эту несчастную сумку!
Я послушно замер и приготовился слушать. Она посмотрела на меня две-три секунды, вздохнула, сморщила нос и потом устало махнула рукой в мою сторону.
– А, ну тебя... Вечно вот так все испортишь... А было ужасно весело... Ну что ты стоишь? Неси теперь эту сумку на кухню! Хочешь, чтобы я с ней таскалась по всей квартире?.. И не надо больше делать мне таких глаз!
Вынимая из сумки продукты, она вдруг задумалась, остановилась и даже присела на табурет.
– Что?
– забеспокоился я.
– Принести валидолу?
– Да нет, подожди... Послушай, а ведь эта твоя вертихвостка может тебе помочь...
– Наталья?
– Ну да. С паршивой овцы хоть шерсти клок.
– Люба...
– Оставь, пожалуйста, этот тон. Я тебе о деле хочу сказать. Ты понимаешь, что такое гешефт? Поэтому помолчи... Ее Ромео ведь служит в НКВД?
– Люба, даже в шестидесятые годы эта организация называлась уже по-другому...
– Мне абсолютно плевать, как называлась, называется или будет называться эта организация! Мне важно узнать - служит ли в ней тот человек, который спит с твоей молодой женой.
Я помолчал секунду, но потом, разумеется, все же ответил:
– Да, он работает именно там.
– Хорошо.
– Люба кивнула головой с таким удовлетворением, как будто ей доставляло особую радость удостовериться
– Так вот, он-то тебе и поможет.
– В каком смысле? Что ты имеешь в виду?
– Боже мой, Койфман, хватит делать вид, что ты меня не понимаешь. Ты же знаешь - я этого терпеть не могу!
– Но я, правда, не понимаю тебя.
– Пусть он вернет долг.
– Какой еще долг?
– Койфман, он спит с твоей женой. Сколько раз нужно это тебе повторять?
– Нисколько, Люба. Ты и так уже сделала мне достаточно больно. Я бы хотел, чтобы ты совсем перестала это повторять.
– Койфман, он должен с тобой расплатиться.
– Люба, то, что ты говоришь... это звучит ужасно... Это нелепо...
– Койфман, он должен помочь твоей невестке, - неожиданно твердым голосом остановила она меня.
– Он просто обязан. Если он откажется, можешь считать его совершенно бесчестным человеком.
Я хотел что-то сказать, но не нашел слов. Просто смотрел на нее в изумлении, а она кивала мне головой.
– Да, да, Койфман. Ты ведь не способен сам ей помочь. Нельзя, чтобы она садилась в тюрьму. У нее в животе твой внук. Тебе придется позвонить этому человеку. Вот увидишь, он не откажет.
Я стоял перед ней молча еще целую минуту или, может быть, две. Потом сел на соседний табурет и покачал головой.
– Я не смогу. Это унизительно, Люба.
Следующим утром она отправилась за документами на отъезд в США. По ее подсчетам, они уже были готовы.
Вернулась к обеду ужасно расстроенная, долго не хотела мне ничего говорить, наконец расплакалась и сказала, что все пропало.
– Они хотят, чтобы я умерла в этой стране, Койфман. Они считают, что без Любы Лихман эта страна не проживет. Ты представляешь, как много я для них значу? Какая честь, Койфман, какая честь...
* * *
Николай назначил мне встречу в Александровском саду. По телефону он говорил весьма сдержанно и без особой приветливости, однако раздражения на мою просьбу увидеться я в его ответе не уловил. Выслушав меня, он просто попросил перезвонить, но через полчаса сам позвонил мне на кафедру.
– Увидимся в два пятнадцать, - сказал он.
– Ты можешь там быть ровно в пятнадцать минут третьего?
– Могу, - сказал я.
– А к чему такая точность?
– Потом объясню. Не опаздывай, а то ты меня подведешь.
Я не хотел никого подводить, поэтому вошел в Александровский сад без пяти два. Когда я звонил Николаю, во мне теплилась смутная надежда на то, что он пригласит меня к себе домой и я хотя бы мельком смогу увидеться там с Натальей. Расхаживая теперь по заснеженной аллее, я немного грустил оттого, что этим надеждам не суждено было сбыться, однако в то же самое время испытывал странное облегчение, поскольку увидеть ее вписанной в мир, который построил для себя другой мужчина, было бы для меня скорее всего еще мучительней, чем не увидеть ее совсем.