Радуга
Шрифт:
— Научил и путному.
— Ну уж. Ну уж.
— Могу показать. Только умоляю не сердиться.
— Не связывайся с сопляками, — цыкнула Эмилия на своего мужа, но Напалис опередил ее, схватил с подоконника фуражку Гужаса, сунул барану под хвост и как запоет блаженным голоском викария:
Анастазас, брысь-брыс-брысь, Быстро в шапкуВздрогнул баран, мелко затрясся и сотворил молитву. Мелкой дробью.
— О, господи! Женщины!
— Чтоб его черт драл!
— Зовите сестер Розочек. Записывайте его в мирские монахи.
— Тьфу! — Эмилия, будто угорелая, помчалась в участок, к господину Мешкяле.
Тогда и Гужас захохотал. Против своей воли. Зато громче всех, пыхтя будто паровоз, едущий в горку:
— Уф, уф! Уф! Набожный у тебя ученик, Напалис. Ни добавить, ни отнять!
— А сам учитель? Не способный парень? — хохотал, даже приседая, Горбунок.
— Способный-то способный, но что из него выйдет, Йонас Кулешюс?
— Может, начальник уезда, раз баран самого старосты ему повинуется?
— Не угадал ты, крестный, — сказала Виргуте.
— Держи язык за зубами! — закричал Напалис, покраснев, как маков цвет.
— А ты знаешь, лягушонок, что тебе грозит за осквернение моей казенной фуражки? — спросил Гужас и, преисполнившись артистическим гневом, сам ответил: — Исправительная колония! Знаешь, что это такое?
— Краем уха слышал. Но дальше не пошло.
— Это такое место, где мальчиков твоего возраста березовой кашей потчуют. Хочешь туда угодить?
— Покамест нет. Настоящей тюрьмы подожду, где на каторгу гонят.
— Ах ты, лягушонок! Что ты смыслишь в тюрьмах?
— Смыслю, господин Гужас. Это такое местечко, куда сажают всех, которым на свободе свободы маловато.
— Кто тебе говорил?
— Не только мне, и Зигмасу тоже.
— Кто?
— Тетя Марцеле.
— Что они у нас натворили, госпожа Кулешене?
— Ах, лучше и не спрашивайте, господин Гужас.
— Признайтесь по-хорошему, гаденыши!
— Ничего особенного, господин дядя, — стала объяснять Виргуте. — Когда тетя Марцеле пасхальным утром в костел ушла, а наш крестный сосновую метлу делал, они оба Пранукаса нехорошо веселили.
— Как так нехорошо?
— Петуха вместе с наседкой под печь сунули.
— Ну и что случилось?
— Что, что? — отрезал Напалис. — Петух без перьев остался, наседка — без яиц, а тетя Марцеле — без цыплят.
— Иисусе! Вот ироды. Как это я не слыхала? Вот всыпала бы обоим, вот турнула бы из дому.
— Так ведь всыпала. Так ведь турнула. После пасхи мы отдельно живем. В своем доме. Только с крестным ладим по-прежнему. А с тетей Марцеле — уже нет.
— Иисусе! Вот ироды!
— Так на что вы с сестрой живете?
— Сестру ее крестная Розалия кормит.
— А вы что
— Брюхо — не море бездонное... По капельке да наполнишь, — ответил Напалис.
— Рыбу ловим, — сказал Зигмас.
— Не хвастайте. Моя жена права. Вы коров Тринкунаса сосете! Признавайтесь по-хорошему. Да, или нет?
— Вот и не угадали, господин Гужас. Яйца господина Крауялиса пьем.
— Вина та же самая. Воруете.
— А вот и нет! — гордо ответил Напалис. — Крауялисова Ева мне сама дает. По пять штук в день. — И запел:
Мне лишь два, а брату — три... Где тут правда, говори...— Ироды!
— За что дают, не понимаю?
— Чтоб мы сами не воровали, господин Гужас.
— Значит, уж был пойман? Да, или нет?
Напалис опустил голову, а за него ответила Виргуте:
— Да, господин дядя, но он дало клятву больше никогда-никогда не воровать, а за это Ева пообещала по пять яиц каждый день...
— Видишь, что творится! — поморщился Гужас. — Значит, толкнули на преступление честную девочку?
— А вот и нет! Я с ведома мамы! — пискнула Крауялисова Ева, выскочив из-за спины Андрюса Валюнаса, красная, будто клюквина.
— О-хо-хо! Что же мне с вами делать, братья Кратулисы? Все окрестные хозяева на вас жалуются. Стыд и срам. Вы же дети добровольца. По-правде, надо бы вас обоих в приют отдать. — И Гужас хотел сказать большую, прочувствованную речь, но Розалия ему не позволила:
— Хватит, ирод. Все равно Эмилия голоса твоего не слышит. — И вдруг ласковая стала, хоть к ране прикладывай: — Думаешь, мы не чувствуем, что у тебя, господин Гужас, золотое сердце, что в нашем Кукучяй ни один босяк из-за тебя еще не пострадал, между нами говоря?
— О-хо-хо!
— Альфонсас, да какая из тебя полиция, раз ни бабы тебя не боятся, ни дети? — ухмыльнулся Горбунок, притащив на своем горбу сыночка к самому окну. — Послушай меня. Бросай свой мундир. Самое время. Покупай землю. Живи честным трудом. Не придется тогда вздыхать... А я уж на помощь вместе с сыном и всеми своими крестниками приду. На сенокос — чтоб песни попеть, а на рожь — к столу дожинок, чтобы покушать всласть да попить.
— Дело говорит Йонас, — подхватила Розалия. — Вкуснее бобы в нужде, чем пироги в достатке.
— Да что с того, если моя вторая половина и смотреть в сторону Барейшяй не желает. Говорит, покупай эту землю себе на здоровье, а я в глуши жить не стану, и все тут...
— И я мамочку поддерживаю, — живо вставила Пракседа.
— Вы слышите? Обе одну песенку поют. Обе против отца.
— Пракседа, кто отца не слушает, сухой хлеб кушает! — крикнул Напалис.
— Не твое дело!