Радуга

Трейнис Пранас

В ту же минуту толпа забыла про барана.

— Здорово, Фатима-колдунья!

— Где пропадала всю весну?

— Почему нас забыла? — заголосили бабы босяков.

— Разве не видите, что у меня бабьих хлопот по горло, дамочки дорогие? Руками, ногами да сердцем к этому пупырышку привязана.

— Иисусе! Не шути. Неужели это твоя плоть да кровь?

— А чья же еще? — ответила Фатима, сверкнув белыми зубами.

— Вот ирод. Какой красавчик!

— Госпожа Розалия, ради бога. Не сглазь.

Но Розалия уже впилась взглядом в ребенка, ухватившись за грядку телеги:

— Фатима, а отец ребенка где?

— На земле,

не на небе, дамочка дорогая.

— Который, покажи?

— Неужто твои глаза уже не видят? — ответила Фатима, вдруг перестав улыбаться.

Обернулась Розалия со всеми бабами босяков назад, любопытным взглядом изучает цыган. Все мужики черные, как деготь, ни одного белобрысого. Фатима шутит. Глаза у ребеночка голубые, будто капельки небесной синевы. Ноздри малость раздуты... Погоди, на кого это он смахивает? О, господи Иисусе!.. Даже голова у Розалии закружилась.

— Когда же ты успела замуж выскочить?

— А перед свадьбой разве нельзя разживиться? Значит, все еще не доходит, кто отец моего сыночка?

— Если б не побоялась перед богом согрешить, сказала — наш господин Мешкяле.

— Угадала, госпожа Розалия, — ответила Фатима, всех ошеломив этим ответом. — Господин Гужас, позовите, пожалуйста, господина начальника. Мы желаем с ним словечком перемолвиться.

Господин Гужас язык проглотил. У Микаса и Фрикаса глаза на лоб полезли. Одна только госпожа Эмилия не растерялась:

— Потаскуха! Врунья! Ребенка у кого-то одолжила и еще смеет на порядочного человека клеветать! Ребята, хватайте ее! В кутузку! Начальник уж выяснит, чей этот ребенок да кто его родная мать!

Но тут, как на грех, белобрысый ребеночек глотку распустил. Не успела полиция приказ Эмилии выполнить, Фатима как рванет блузочку на груди!..

— Иисусе, дева Мария!

Ослепли женщины. Дети и мужики. Гляньте, какие белые и какие спелые груди у Фатимы! Между ними золотой крестик сверкает, ловит солнце. И запахло вдруг не то парным молоком, не то свежим пирогом. А когда крепыш принялся грудь Фатимы сосать, даже постанывая от удовольствия, ни у кого не осталось сомнения, что это мать и сын...

— Весь в отца. И телом и душой, — говорит Фатима, внимательно глядя на Эмилию. — Дай боже и вам такого чертенка подцепить.

Эмилия сглатывает слюну и замолкает, покраснев до самых сережек. Зато господин Гужас оживает:

— Раз ты уж так счастлива, барышня Фатима, то чего еще от нашего начальника желаешь?

— Мишка, объясни. Мне нервничать нельзя. У моего голубочка животик расслабится.

Мишка сдвигает шапку на макушку и, покачивая бесенка на начищенном до блеска сапоге, распускает язык. То по-польски, то по-литовски. В день святого Иоанна в лабанорском таборе предстоят, дескать, огромные торжества. Дело в том, что позавчера поздно вечером ксендз декан Бакшис получил от кайшядорского епископа разрешение обвенчать сына Архипа Кривоносого Мишку с Фатимой Пабиржите из Кривасалиса... Поскольку, как все вы видите, невеста дождалась незаконного дитяти, то Мишка Непойманный, как благородный цыган, желает вместе со своей свадьбой устроить крестины и усыновить этого белобрысого воробышка, чтоб позднее, с течением времени, любая, извините, длинноязыкая баба не тыкала в него пальцем и не подозревала — краденый он или одолженный. С этой благородной целью Мишка и прибыл в Кукучяй, чтобы выразить господину Мешкяле благодарность за легкую руку и по этому же самому случаю пригласить его на свадьбу первым дружкой,

а на крестины — крестным отцом... Дав согласие, господин Мешкяле окажет табору честь, за которую Мишка готов сию же минуту распрячь своего жеребца Вихря и обменять его на вшивую полицейскую кобылу. Будут ли еще вопросы, господин Гужас? Или уже можете пригласить сюда своего начальника?

— За милую душу. Но покамест его нет дома, — отвечает Гужас, окончательно растерявшись.

— Ах, какая жалость!.. — вздыхает Фатима, отняв ребенка от груди, и торжественно просит господина Гужаса пересказать своему начальнику слова Мишки, а от нее лично передать вот этот золотой крестик, который она когда-то получила в подарок от господина Мешкяле и до сего дня носила на шее, но больше не может, поскольку Мишка стал осторожен, панически боится, чтобы его невесту полиция не обвинила в воровстве. Дело в том, что пашвяндрская пани Милда и кукучяйский настоятель Бакшис, имевшие случай на днях увидеть драгоценность Фатимы, в один голос твердят, что это — собственность покойной Ядвиги Карпинской, на которую имеет право лишь ее наследница графиня Мартина. И настоятель, и пани Милда предлагают большие деньги за этот крестик, но Фатима, по совету Мишки, склонна при свидетелях вернуть его господину Мешкяле. Пускай он делает, что хочет. Таков уж неписаный цыганский закон: кто хочет от бога помощи дождаться, тот должен с полицией ладить.

При этих словах Мишка спрыгнул с телеги и положил золотой крестик на подоконник участка:

— Дорогу! Дайте нам дорогу!

— Мишка, жених проклятый, куда теперь путь держишь? — кричит с забора Горбунок.

— В Цегельне. К Блажису.

— Зачем?

— Господина Бенедиктаса в сваты приглашать, барышню Микасе — в первые подружки и крестные матери.

— Хо-хо-хо! — разражается смехом толпа.

— А кто же будет свахой?

— Пани Милда.

— Вот компания, так компания честная!

— Как из твоего сна, Розалия!

— То-то, ага!

— Мишка, а нас, босяков, на бал пригласишь?

— Просим. Проше пана, всех. В лабанорском лесу места — сколько хочешь!

— Мишка, отвечай мне как ксендзу на исповеди, это правда, что литовские цыгане задумали тебя своим королем выбрать?

— Все может быть, пан Ян.

— Если бы не думали, то какого черта я, бросив начальника полиции, выходила бы за конокрада? — добавляет Фатима.

— Ах ты, гадюка полосатая.

— Вот язычок, так язычок.

— То-то, ага. Черт носил да ей подвесил.

— Вот икает теперь Мешкяле в Пашвяндре.

— Я бы на его месте со стыда помер.

— Глядите, Эмилюте-то как покраснела.

— Ура Фатиме — цыганской королеве!

— Перестань, ирод. Говори, Фатима, родная, как мы теперь, бабы босяков, без тебя жить будем, кто нам на счастье погадает?

— Не бойтесь. Не брошу я вас. Силой из королевского дворца вырвусь да в Кукучяй прибегу.

— Ты смотри, Фатима, смотри.

— Не оцыганься.

— То-то, ага. Нам чистая правда нужна. Не вранье.

— Ай да Мишка... Отвалил тебе господь счастья.

— Что и говорить. Такая баба! Слюнки текут. За что ни возьмешь — гладко, к чему ни приложишься — сладко.

— То-то, ага. У всех цыган Литвы глаза от зависти на лоб полезут.

— А приданое-то? Какое приданое от Фатимы получишь?

— Чистым золотом отвалит.

— Сколько?

— Сколько умещается в железном сундуке вашего настоятеля Бакшиса.