Радуга
Шрифт:
— Побойся бога, куда ты столько золота денешь?
— Корону цыганского короля отливать будем, музыкант, — ответила Фатима с застывшим лицом. — А что от короны останется — крестному отцу нашего рабенка. На золотые зубы! Передай, господин Гужас, своему начальнику. Пускай не теряет надежды — не живой, так мертвый в гробу разживется...
И такими словами принялась поносить господина Мешкяле... Такими словами! На языках всех народов... Даже у мужчин в глазах защипало.
Затихли люди. Э-ге-ге, брат, это тебе уже не комедия. Адской серой от Фатимы запахло. Черные глаза молнии мечут. Остается только грома ждать.
— Иисусе! Отец, ты слышишь? — подбежав к окну, вскричала Эмилия. — Эта кривасальская
Господин Гужас просто распух. В окне уже не умещался. Озирался крохотными глазками, словно зачарованный. На самом же деле. Такого чуда он не видел и не слышал, чтоб среди бела дня под окном полицейского участка матерый конокрад с этой шельмой девкой всему приходу спектакль устроили! Видишь, что творится, когда начальник полиции — потаскун. Стыдно. Страшно. А может, уже революция начинается? Может, сбывается слово Синей бороды, и этот проклятый баран — вовсе не баран, а пророк зла из книги царицы Савской? Господи, нужна ли будет полиция в день страшного суда? Что делать господину Гужасу — слушаться или не слушаться своей бабы? Ах, лучше уж заболеть. Ты посмотри, как кукучяйский люд, разинув рот, слушает проповедь Фатимы, как сучит от радости ногами Горбунок на заборе. Счастлив. Вот кто счастлив. Не сеет, и не жнет. Живет как птица небесная. Без портупеи и погон. Без страха перед будущим.
— О-хо-хо...
Повздыхал бы еще господин Гужас да поразмышлял малость, но его команды ждали Микас и Фрикас. Вот он и взревел, сурово, как только мог:
— Молчок! Еще слово — и протокол составлю! Я вам покажу властям угрожать!
— Прошу извинить, господин вахмистр. У моей невесты перед свадьбой нервишки пошаливают.
— Ничего не поделаешь, Мишка, — ответил Горбунок, — старая любовь не ржавеет. Ты уж потерпи, пока мерзлота страсти из Фатимы выйдет, пока своего счастья дождешься.
— Спасибо на добром слове! — и Мишка хлестнул кнутом Вихря по крупу, но жеребец — ни на шаг вперед, встал на дыбы и, развернув передние колеса телеги, пугливо засопел, одним глазом наблюдая за черным бараном. — Это еще что за черт?
— Он самый, Мишка... Он самый, которого Фатима из твоей свахи выгнала, а господин Мешкяле прихлопнул и, убегая из Кукучяй, поручил мне, королю безбожников, продать с молотка! Видишь, сколько покупателей сбежалось. Твоя кума Микасе уже успела в волосы жене нашего дорогого старосты вцепиться. Может, и ты, Мишка, желаешь этого черта купить? Чертятина и на свадьбу и на крестины сгодится. И дружкам, и кумовьям понравится. Помянешь мое слово. Будут все жрать, хвалить и еще сто лет вспоминать...
— Как высоко цену подняли?
— Двенадцать унций золотом.
— Добавляю тринадцатую.
— Тринадцать — один! Тринадцать — два! Тринадцать — три! — завопил Горбунок, будто судебный пристав, пиная ногой штакетины. — Забирайте. Только рогами не подавитесь, когда жрать будете.
— Не бойся, Кулешюс. Для цыган чертятина — не в диковинку, а наши гости и так с чертями дружбу водят, — ответила Фатима, а Мишка, схватив барана, швырнул на телегу.
— Фатима, плати из своего приданого!
— Верно говоришь, женишок. Пускай помолятся кукучяйские босяки за цыганских королей и королев! — не мог устоять на месте Горбунок.
— Черт бы вас драл! Пропади пропадом мое имущество! — гордо сказала Фатима и, достав из-за пазухи узелок, швырнула Кулешюсу.
Горбунок ловил да не поймал, Зигмас цапнул.
— Do widzenia! [14] — крикнул Мишка, усевшись на черного барана и подняв кнут.
— Приятного аппетита! — ответил Горбунок.
Бросился Вихрь вперед, загромыхали цыганские
14
До свиданья! (Польск.)
Когда рассеялась пыль, вся публика лишилась дара речи, потому что Зигмас Кратулис стоял возле забора и, остолбенев, глядел на клетчатый платок. В платке поблескивали золотые монетки.
— Иисусе! Царские десятирублевки!
Люди, что за кутерьма, — Помешалась Фатима! —затянул Горбунок и изо всей глотки взревел:
— Напалис! Напалис! Где ты, король циркачей? Цыгане пай в твой промысел внесли!
Напалис не отозвался. Тихо было в небе и на земле. Птицы и те щебетать перестали.
— О-хо-хо! — вздохнул Гужас. — Сущая чертовщина с этим бараном Анастазаса. Несите золото сюда, проверим. Может, фальшивое, может, обманули нас!
Принесли. Все окружили окно. Только двойняшки Розочки, тихие, будто куропатки, из-под ног толпы вынырнули и припустились по дороге. Не домой. Не к Напалису. Нет. Вслед за цыганами. Вслед за облаком пыли. К кресту Врунишки, под которым этой весной глубокой ночью после нападения Анастазаса они закопали оставшиеся золотые монеты. Господи, неужто эта кривасальская ведьма их нашла! Господи, на что они теперь купят церковный кубок для Напалиса?
Зря бегали двойняшки Розочки, зря твердую землю ногтями ковыряли. Золото оказалось нетронутым. Поэтому преклонили обе колена на каменном подножии креста и, глядя на распятие, принялись молиться. За Напалиса, конечно. Чтобы ангел хранитель прислал ему благословенный сон и осенил священным призванием.
А в курной избенке двойняшек, под белоснежной периной Розочек, метался Напалис, не в силах вырваться из дурного сна, который принес ему бесенок, опередив ангела-хранителя...
Будто бы отец Напалиса вернулся со строительства шоссе богачом и привез ему в подарок сверкающий велосипед, как пообещал однажды в пьяном виде.
Отец подался к Кулешюсу обмыть возвращение, а Напалис, усадив Черныша на одно плечо, а на другое — Юлу, да привязав к багажнику Анастазаса Премудрого, сел на велосипед и едет себе. По самой середине дороги. То дроздом свистит, то кукушкой кукует. Открываются окна и двери домов. Старики, потеряв дар речи, вздыхают, малыши чешут во все лопатки за ним да кричат:
— Напалис, куда ты?
Вслед за малышами — мыши, коты и собаки целой живой тучей несутся... Даже мороз по спине подирает. Бегите, чешите за цирком Напалиса. Хотя цирка в Кукучяй сегодня еще не будет. Цирк переложен на завтра. У Напалиса другая цель... Вот уперлись его босые ступни в теплый песок дороги. Велосипед остановился. Остановились все, кто бежал за ним. А Напалис смотрит на дверь кукучяйской школы и слышит только, как бьется его сердце. Ах, побыстрей зазвони, колокольчик!.. Ах, побыстрей выходи, Крауялисова Ева! Сегодня Напалис при всех детях, кошках и собаках городка не постесняется признаться в своем чувстве, которое каждый день заставляет биться сердце, когда он идет к Еве за пятью заслуженными яйцами. Но один черт знает, какими словами следует заговорить. В голове Напалиса сумятица, там тоже стучит сердце. В висках бьется. Стук-постук. И в затылке, и во лбу. Как будто пьяный Гарляускас, вечный ему упокой, пустил в дело все три колокола на престольном празднике святого Иоанна... Может, потому Напалис не может услышать пронзительный школьный колокольчик, а, увидев Еву со сверкающим в лучах солнца портфелем, впервые в жизни произносит святые слова: