Рабочие люди
Шрифт:
— Да, дельная, не из трусих, — кивнул Савелий Никитич. — Однако ж что это получается? Ты вот, битюг этакий, спасся, а она, девчонка, выходит, помирай!
И ответил Кондрат сквозь стиснутые зубы:
— Два дня был неразлучен с друзьями-побратимами. Потом, когда подходы минировал, ранило меня, потерял я сознание, а очнулся уже на острове Зайцевском. Там и узнал от бакенщика: это она, Солнышко, перевезла меня на последней уцелевшей лодчонке. А сама — сейчас же обратно. И что теперь с ней, с Оськиным, со всеми верными товарищами — не знаю… И ты, дядя, не знаешь ничего, а мог бы знать!
Хотел что-то возразить Савелий Никитич, но только рукой махнул да и
Глава пятнадцатая
Из огня да в полымя
По совету Сергея, Ольга направилась к оврагу Долгому, который тянулся к Волге и, значит, мог вывести к своим.
На разбитых улицах, где оседала и все никак не могла осесть известково-кирпичная пыль, Ольгу часто окликали немецкие патрули. Тогда она с услужливой готовностью раскрывала пропуск, подписанный военным комендантом Лонингом, и твердила слезливо-жалобным голоском: «Я ищу мать… Майн муттер!.. Она живет у Метизного завода…»
В конце концов Ольге удалось выйти к оврагу Долгому. Но при спуске ее заметил немецкий часовой — стал стрелять без всякого оклика. Поневоле пришлось залечь, благо тут же оказалась свалочная яма с битой посудой, и дожидаться полных сумерек. Однако, лежа, мало-помалу успокоившись, Ольга уже рассудила иначе: нет, она не будет продвигаться по оврагу! Во-первых, тут легко напороться на засаду или, что еще хуже, на мину; а во-вторых, в случае поимки уже трудно будет ввести немцев в заблуждение своими россказнями насчет поисков матери, которая конечно же не могла жить в овраге, приспособленном для городских отбросов! Поэтому Ольга, как только в овраг натекла сырая, плотная тьма, выкарабкалась наверх и поползла у самой кромки в надежде, что встретится какой-нибудь укромный отвершек и выведет опять же к своим.
Такой отвершек действительно встретился. При вспышке ракеты он показался Ольге зловещей зубастой пастью. Да делать было нечего! Вспыхнула над головой новая ракета — и Ольга поскорей, лишь бы ее не заметили, скатилась вниз по глинистому скату. Ее тотчас же обдало погребным холодком, почти ночным кромешным мраком. И все же, как ни был тесен и глубок этот овражный отвершек, летучие вспышки-зарницы срывались на днище, где лопотал ручеек. Приглядевшись, Ольга заприметила робкий переблеск тоненьких струй и пошла навстречу им… Шла долго, увязая в наносной грязи, пока вдруг не увидела над головой покосившийся столб с обрывками проводов, затем — нависший мост, совсем прозрачный, похожий снизу на клетку от скрещенных трамвайных рельсов и шпал.
А впрочем, это и была самая настоящая клетка-западня. Ведь над мостом беспрерывно сплетались разноцветные нити трассирующих пуль. Иногда они точно бы растворялись в широкой крылатой вспышке лопнувшей поблизости мины, но затем вновь прорезались в дымном небе — тонкие, пронзительные, как будто это сама смерть неутомимо ткала свинцовую паутину. И Ольге мнилось: стоит ей только вылезти из-под трамвайного моста, как сейчас же она окажется жертвой этой паутины.
Но вылезать все-таки надо было, иначе вообще не узнаешь, где находишься — среди своих или чужих. На счастье, шпалы от сотрясений разошлись, и Ольга просунула между них голову. В ту же минуту она увидела довольно широкое пространство — должно быть, площадь, если судить по разбитому и взъерошенному, как торосистый лед на реке, асфальту, по тем же руинам сгоревших и разбомбленных зданий, которые с
Ольга сразу выделила этот дом, потому что из всех зданий вырывались навстречу друг другу сдвоенные, строенные стрелы трассирующих пуль, а он стоял с тихими глазницами черных окон, как будто от всего отрешенный.
«Да, надо ползти к этому дому!» — решила Ольга и, поднатужившись, вылезла из-под моста и поползла изворотливо, по-пластунски среди вспученных глыб асфальта, то прячась за ними при свете ракет, то ныряя в воронки, когда трассирующие пули проносились совсем низко над головой и даже срезали каменистые гребни…
Вот он наконец-то, желанный дом! Ольга заскочила в ближний подъезд, присмотрелась… На верхней ступеньке лестницы, спускавшейся довольно круто вниз — по-видимому, в подвал, сидела бледнолицая, с серыми провалами на месте щек, молодая женщина и, прижимая к груди посапывающий и причмокивающий спросонья комочек, медленно и плавно раскачивалась из стороны в сторону, тихо напевала что-то ласковое, усыпляющее, колыбельное…
Весь мир для этой женщины, казалось, сосредоточился в том живом комочке. Она, пожалуй, сейчас ничего не слышала, кроме дыхания родного существа. От нее как бы излучалась всепобеждающая сила материнства. И Ольга, ошеломленная, с восторженно-завистливым удивлением взирала на молоденькую мать. Сколько в ней было спокойного житейского бесстрашия и простого бабьего счастья! Она даже глаза прикрыла, чтобы вполне насладиться близостью ребенка. А между тем сидеть тут было небезопасно. Любая шальная пуля могла или ранить, или убить.
— Ты бы пониже села, — посоветовала Ольга и сейчас же сама, ради примера, спустилась вниз и уселась на нижней ступеньке, неподалеку от двери, обитой железом.
— Да, да! — встрепенулась молоденькая женщина. — Зотик-то мой совсем заснул. Теперь можно и в подвал… Только там духота, — вдруг зачастила она, поднявшись, и глаза ее с высоты блеснули как звездочки. — Там-то, в подвале, мой Зотик нипочем не засыпает. Уж такой привереда! А здесь стрельба, грохот. Кажись, только и реви благим голосом… Так ведь нет! Спит и спит себе… Глотнет свежего воздуха и спит без просыпу. Ничего не боится. Ну, прямо настоящий сталинградец! Хотя ему и трех месяцев нет.
В ней пробудился тот счастливый эгоизм матери, то гордое сознание исключительности своего ребенка, когда с первым встречным хочется поделиться радостью. Она спустилась вниз и присела рядом с Ольгой. Ее глаза лучились нестерпимо, даже словно бы требовали дружеского разделения этой радости. Но, наверно, именно потому, что Ольга испытывала к молоденькой, быть может ее лет, женщине чувство зависти, она ни словом не откликнулась на молчаливый зов сияющих глаз. Нахмурившись, она спросила резко, в упор:
— Чей же все-таки этот дом?
— А ничей, — спокойно отозвалась женщина.
— То есть как это «ничей»?
— Да ты сама рассуди! Нет в доме ни наших бойцов, ни немцев. Одни мы, мирные жители, укрываемся в подвале. Батя мой говорит, будто мы живем на нейтральной полосе.
— А до наших отсюда далеко?
— Может, сто метров, а может, и меньше. Как перейдешь Пензенскую улицу, как минуешь потом дворик и склад, тут тебе и мельница мукомольная почти на самом волжском бережку. А в той самой мельнице, значит, наши солдатики засели.