Рабочие люди
Шрифт:
— Не могли бы вы, господин Жарков, как человек в высшей степени компетентный, рассказать о том, как был взят в плен Фридрих Паулюс. И не в общих чертах, а с подробностями, столь ценными для репортеров и для меня, в данном случае обыкновенного туриста.
— Ну, если вы, господин сенатор, назвались туристом, то я охотно буду экскурсоводом, — пошутил Жарков и, почесав крючковатым указательным пальцем свой висок в густой, точно смерзшейся седине, нахмурив черные, без единой сединки, брови, стал рассказывать:
— Известно, к началу января сорок третьего года внешний фронт в районе Дона, благодаря героическим усилиям двух фронтов — Юго-Западного и Сталинградского, был отодвинут к западу почти на триста километров. Положение шестой немецкой армии в котле крайне ухудшилось. Мало того что армия истощила все свои материальные
— И что же! — воскликнул господин Меррик. — Этим поистине благородным условиям капитуляции Фридрих Паулюс предпочел смерть шестой армии?
— Не Паулюс, а Гитлер, который потребовал от своего слепо, механически повинующегося генерала сражаться до последнего патрона во имя спасения кавказской группировки, ну и, конечно, ради поддержания собственного престижа.
— Значит, шестая армия была принесена в жертву?
— Да, она была принесена в жертву. В ночь на десятое января войска Донского фронта под командованием генерала Рокоссовского перешли в решительное наступление. День ото дня кольцо окружения сжималось. Штаб шестой армии вынужден был передислоцироваться из Гумрака еще ближе к Сталинграду. Он расположился в довольно глубокой балке. Место это называлось «Гартманштадт», по имени командира семьдесят первой пехотной дивизии, генерала Гартмана, который окопался тут же. Но и сие пристанище оказалось весьма ненадежным. Наступление советских войск продолжалось. Только за пятнадцать дней боев немцы потеряли свыше ста тысяч убитыми, ранеными и пленными. Теперь русские армии врывались в Сталинград с запада и юго-запада. Паулюс волей-неволей должен был искать самое глубокое, безопасное место. Им-то и стал подвал универмага. Хотя, правда, прописка Паулюса на новом местожительстве была временной, попросту краткосрочной.
— Хорошо сказано, черт побери! — с удовольствием выругался заокеанский гость. — Но что же дальше приключилось с жильцом, после того как Гитлер произвел его в фельдмаршалы и, по вашему уверению, пригласил к самоубийству столь щедрой наградой?
— Дальше?.. Дальше генерал-фельдмаршал был препровожден на постоянное жительство, в лагерь военнопленных. А случилось это следующим образом… Тридцатого января южная группировка противника была расчленена, и к центру города, в район площади Павших борцов, где мы с вами, господа, сейчас находимся, прорвалась мотострелковая бригада полковника Бурмакова. Здесь, надобно заметить, наши бойцы встретили на редкость отчаянное сопротивление. Во время штурма одного сильно укрепленного здания был захвачен пленный. Он и сообщил, что здание это — опорный пункт на подступах к Центральному универмагу, где укрылся сам командующий шестой армией. Полковник Бурмаков тотчас же принял решение: блокировать универмаг. Во взаимодействии с подошедшим инженерным батальоном эта задача была успешно выполнена в ночь с тридцатого на тридцать первое января. А на рассвете, сквозь свои амбразуры в стенах подвала, немцы увидели советский танк… В общем, положение для Паулюса создалось безвыходное. Ему ничего больше не оставалось, как только выслать парламентера с белым флагом. Этот парламентер, к тому же неплохо владеющий русским языком, приблизился к танку и заявил его командиру о готовности немецкого командования вести переговоры с советским командованием. Танкист (имя его, к сожалению, пока не удалось установить) сейчас же связался по радио со своим командиром. Вскоре к зданию универмага пришли начальник оперативного отделения мотострелковой бригады старший лейтенант
— Ну еще бы! — подхватил сенатор. — Он же явился сюда как победитель.
— И с бесстрашием победителя, — продолжал Жарков, — он один вошел в фашистское логово. Правда, его, как впоследствии он рассказал, насторожил раздавшийся поблизости выстрел. Но переводчик-парламентер поспешил успокоить Ильченко. Он заявил, что это покончил с собой очередной самоубийца из высших офицеров. Ильченко продолжал свое победное шествие. Солдаты и офицеры, которые, кстати, безо всякого различия были обуты в одни и те же эрзац-валенки с деревянными подошвами, молча и угодливо расступались перед ним. От всех них (тоже несмотря на различие в званиях) одинаково несло смрадом грязного белья и немытого тела.
Наконец Ильченко миновал длинный коридор и свернул в тот самый, где теперь стоите вы, господа. Его провели в комнату генерал-майора Росске, командующего южной группой окруженных войск. Росске отвел Ильченко к начальнику армейского штаба, генерал-лейтенанту Шмидту, человеку, надобно заметить, спесивому; а тот уже пригласил нашего парламентера к Паулюсу — вот в эту самую каморку. Когда Ильченко вошел, командующий шестой армией лежал на топчане без мундира, в белой рубашке сомнительной чистоты. Лицо его, по наблюдению Ильченко, дергалось в нервном тике. И, наверно, для того, чтобы скрыть это, Паулюс зажал голову своими длинными ладонями. Слушая Шмидта и Росске, он только кивал, заранее со всем соглашаясь. В конце концов Шмидт через переводчика передал старшему лейтенанту Ильченко следующее категорическое требование: «Мы готовы начать переговоры о капитуляции, но официально будем вести их только с представителями штаба Донского фронта».
— Что же дальше? — нетерпеливо спросил сенатор, едва Жарков замолчал, чтобы передохнуть.
— Дальше события развивались таким образом. В подвал универмага для ведения переговоров прибыла советская делегация во главе с начальником штаба Шестьдесят четвертой армии генерал-лейтенантом Ласкиным. Делегация предъявила Шмидту и Росске ультиматум о немедленном прекращении сопротивления и полной капитуляции южной группы немецких войск. Ультиматум был принят безоговорочно. Почти повсюду немцы стали сдаваться в плен.
— Да, но почему в переговорах не участвовал сам Фридрих Паулюс? — удивился сенатор.
— Представьте, потому, что он в данное время, как доложил Шмидт, «не командует армией»… не может командовать по причине ее расчлененности на отдельные боевые группы. Когда же генерал-лейтенант Ласкин потребовал вызвать из соседней комнаты Паулюса и предложил ему отдать распоряжение о капитуляции северной группы войск, командующий ответил: «Я не вправе отдать такой приказ. Группа генерала Штрекера не подчинена непосредственно мне. Приказывать может лишь тот, кто остается с войсками, а я — пленный, всего-навсего пленный».
— Весьма уклончивое объяснение, своего рода проволочка, — поспешил заметить сенатор.
— Но как бы там ни было, — закончил свой рассказ Жарков, — северная группа немецких войск вскоре, уже второго февраля, капитулировала. А Паулюс и двадцать четыре генерала обрели новое местожительство. Так же, впрочем, как девяносто тысяч пленных солдат и офицеров.
Рассказ был выслушан журналистами, не говоря уже о сенаторе, с восхищенно-почтительным вниманием, под вкрадчивый шелест позолоченных «вечных» перьев. Но как только Жарков замолчал, журналисты довольно оживленно заговорили между собой и, несмотря на тесноту каморки, даже принялись бурно жестикулировать, отчего заколебался желтый огонек коптилки.
Жарков поинтересовался у сенатора: уж не его ли бесхитростный рассказ вызвал такую реакцию? В ответ сенатор прищурился, а острым крючковатым носом как бы прицелился в рослого, бобриком стриженного журналиста с солдатской прямой выправкой.
— Томми Спенсер, — обратился сенатор со сдержанно-властной улыбкой, — поведайте нам о своем оригинальном предложении и заодно докажите нашим добрым русским друзьям, что вы в совершенстве владеете их замечательно звучным, красивым языком.
Журналист, поименованный Томми Спенсером, не замедлил продемонстрировать свое искусство; он проговорил быстро, напористо, без запинки: