Рабочие люди
Шрифт:
— Благодарю, благодарю вас, братья по оружию! Примите привет и пожелания скорой победы от американского народа, назвавшего ваш героический город в трудный час битвы осажденной крепостью всего человечества.
Вместе с сенатором, кроме человека в темных очках, вероятно, его секретаря, приехало еще несколько американских журналистов. Все они были размещены в машинах… и осмотр города — точнее, всего того, что от него уцелело, — начался.
Нередко, чтобы лучше уяснить для себя позицию собеседника, Жарков пытался смотреть на мир как бы его глазами.
Что же мог сейчас видеть сенатор? Он видел наспех расчищенные, очень узкие, в один ряд, дороги, так что встречные машины поневоле прижимались к грудам щебня, а закинув голову, видел нависающие утесами обгорелые стены и, верно, думал: «Каменные джунгли! Каменные джунгли!» Его зоркие желтоватые глаза, конечно, замечали среди руин и брезентовые палатки, и костры возле них с дымками вкусного варева, и самих строителей, которые разбирали завалы, и там и сям торчащие по-могильному столбики с краснозвездными касками, и горожан с ведрами, наполненными волжской водой, и саму Волгу, что синела впереди сквозь коробки зданий, и щуплую травку на уже расчищенных пространствах, и вдруг взметнувшихся от взорванной мины летучих мышей, и эти убогие сапожные и часовые мастерские в подвалах и блиндажах…
— О, немцы хорошо поработали! — вырвалось у сенатора.
— Вы правы, — нахмурился Жарков. — Они настолько хорошо поработали, что перед самой капитуляцией преднамеренно подожгли десятки многоэтажных домов. Почему, спросите? Да потому, собственно, что эти дома после сравнительно небольшого ремонта можно было бы заселить.
— Непонятная бессмысленная жестокость!
— Но такова природа фашизма. Погибая сам, он будет стремиться увлечь в бездну смерти все живое.
— Да, да! — закивал сенатор. — И вот перед нами наглядное свидетельство вандализма — этот погибший в героических муках город. Увы, его уже ничто не воскресит к жизни!
— Вы так думаете, господин сенатор? — усмехнулся Жарков.
— Я высказываю пока что предположение, господин секретарь обкома. Но я не сомневаюсь, что мое предположение скоро станет совершенной уверенностью: город невозможно восстановить. Его легче построить на новом месте, а все эти каменные джунгли превратить в музей. Да, да, в музей! В назидание всем грядущим вандалам!
— Нет, мы возродим Сталинград, и он будет еще краше, — со спокойствием выстраданного убеждения произнес Жарков. — Его возрождение уже началось.
— Как! Это муравьиное копошение вы называете возрождением? — Сенатор повел из стороны в сторону острым подбородком. — Нет, то, что умерло — умерло. Вы не восстановите город. Я не знаю такого чуда, которое сделало бы мертвого живым. Кроме разве Иисуса Христа, — улыбнулся сенатор, показывая золотые зубы и как бы призывая оценить его шутку.
Но Жарков не принял этого тона, явно наигранного, и опять спокойно, как о деле, давно решенном, произнес:
— Мы отстояли Сталинград, мы и возродим его.
Сенатор пожевал губами, что он, вероятно, всегда делал во время щекотливого разговора, а затем проговорил стремительно:
— Кстати, господин Жарков, не могли бы вы рассказать,
— Ваши сведения точны, господин сенатор. Но в конце концов выяснилось, что наличие окруженных войск противника значительно превышает первоначальные данные разведки. Поэтому пришлось-таки потрудиться до седьмого пота.
— Вери гуд! Хорошо сказано! — Сенатор приударил в свои твердые ладони. — А не могли бы вы показать мне и моим спутникам местонахождение штаба Паулюса?
— Охотно, господин сенатор. Сейчас мой шофер доставит вас к универмагу.
Вскоре «лимузин» выскользнул из развалин на ветровой простор площади и застыл в тени высокого здания с пустыми глазницами окон и распахнутыми подвальными воротами, откуда тянуло затхлой сыростью и едким аммиаком — этим невыветренным дыханием войны.
В сопровождении Жаркова сенатор и журналисты прямо с площади вступили по наклонному въезду в огромный подвал, еще не прибранный. Здесь, между стен с нарами, на бетонном полу валялись разодранные серо-зеленые шинели, канты эполет, гильзы и патроны, осколки раций, клочья бинтов, железные и рыцарские кресты, солдатские ранцы; а среди этой завали лоснился глобус — треснутый от полюса к полюсу?
— Вери гуд! Вери гуд! — проговорил сенатор, пристально разглядывая глобус при свете, который струился из маленьких оконц, к тому же наполовину заваленных мешками с песком. — Этот шарик наглядно свидетельствует: надежды Гитлера на мировое господство лопнули.
Из просторного подвального помещения под тяжелые бетонные своды уводил длинный коридор со множеством дверей налево и направо. Жарков, заметив подвешенную к стене коптилку, зажег ее и углубился в коридорный сумрак, веющий в лицо таким острым, пощипывающим холодком, будто здесь еще отсиживалась зима.
— Вы, кажется, еще чем-то хотите удивить нас? — спросил сенатор, идя следом.
— Сейчас мы взглянем на кабинет Паулюса.
— О, это чертовски любопытно!
В конце длинного коридора висела рваная портьера. Отдернув ее, Жарков осветил коридор меньших размеров, всего с тремя дверями, своего рода тупичок. Самая ближняя дверь, именно та, что вела в «кабинет» Паулюса, была распахнута, и Жарков, войдя, поставил коптилку на низкий столик в папиросных окурках, а сам отошел в сторону, к дальней глухой стене, чтобы гости могли без помех рассмотреть и узенький, продолговатый, по фигуре Паулюса, топчан, и полосатый матрас, в нескольких местах вспоротый, и простенькую, в пыли, табуретку…
— Да, именно в этой самой каморке командующий шестой немецкой армией провел последние дни перед капитуляцией, — заговорил Жарков быстро, резко, как бы опережая вопросы. — Тут была получена радиограмма Гитлера, в коей сообщалось о производстве генерал-полковника Паулюса в фельдмаршалы. А по сути дела, эта радиограмма являлась приглашением к самоубийству. Ведь Гитлер и мысли не мог допустить, что лучший полководец вермахта предпочтет почетной смерти сдачу в плен.
Сенатор переглянулся с журналистами и, пожевав губами, сказал: